Билл со злобой сжал кулаки.

— Я при этом разговоре присутствовал. Генри Эванс умеет торговаться. Он уступил в малом, чтобы получить большое.

— И ему дали эти гарантии? — прищурился я.

— Без проблем, — Билл Уилсон усмехнулся. — Потому что те, кто их давал, уверены, что до выполнения дело не дойдёт. Они считают, что русских удастся продавить на нужные им уступки, и тогда никакой отдельный Эванс с его сотрудничеством будет просто не нужен.

— А Эванс? — спросил Кузнецов.

— А Эванс уверен, что это не так.

Билл Уилсон наклонился вперёд, и в его голосе зазвучало что-то личное:

— Знаешь, Георгий, он знает о вас. О тебе, о Сорокине, о Маресьеве. Он знает обо всех русских инвалидах, которые… — Уилсон на мгновение замер, подбирал слова. — Которые без ног, или как тот артиллерист, капитан Петров, оставшийся без рук, тоже Герой Советского Союза, уже добившийся возвращения на фронт. Эванс считает, что заставить уступить таких людей невозможно. И он это знает наверняка.

Я ничего не сказал. Только сжал и разжал кулак под столом.

— Поэтому он уступил в мелочи, — закончил Уилсон. — Зная, что данные ему обещания господа из Вашингтона будут вынуждены выполнить. Не выполнить обещание данное такому как он, это немыслимо. И ещё он знает: его планы экономического сотрудничества с русскими будут приняты Дюпонами, а потом и другими хозяевами Америки. Потому что деньги, а речь пойдёт об огромных барышах, не пахнут.

Глава 4

Наш разговор явно вышел за рамки допустимого для меня. Я всего лишь партийный функционер городского уровня, который присматривается к областному. А здесь речь идёт об очень большой политике, и мне вполне за это могут настучать по голове.

И при этом разговоре присутствует и активно в нём участвует товарищ, который, я уверен, является сотрудником «СМЕРШа» Наркомата обороны.

Хотя всего пару часов назад он представился мне сотрудником Наркомата иностранных дел, но я уверен, что это всего лишь маска. И дело не только в том, что я его видел в сопровождении полковника «СМЕРШа». Этот товарищ принадлежит к категории сотрудников органов, у которых это на лбу написано. Есть такая порода людей — подтянутых, внимательных, с цепким немигающим взглядом, который запоминает всё и ничего не прощает. Ни один дипломат Наркоминдела не держит так спину и не контролирует так пространство вокруг себя. Дипломаты мягче, обтекаемее, у них другая школа. А Кузнецов — кремень. Даже когда улыбается, глаза остаются холодными и рабочими.

Если бы не разговор с полковником Барановым в кабинете товарища, то только что состоявшейся беседы на скользкие политические темы не было бы. Ну уехали американцы не показавши носа в Сталинград, значит так тому и быть. Как говорят у нас, скатертью дорога, а вольному воля. Это в конце концов их выбор.

И все меры безопасности, предпринятые в их отношении, совершенно обоснованные. Идёт война, и враг может оказаться в любом месте. А вести такие разговоры с иностранцем в присутствии сотрудника одной из советских спецслужб — это на самом деле дело смертельно опасное. За меньшее люди получали десять лет без права переписки, и все в этой комнате прекрасно понимали, что это означает.

Но всего меньше часа назад был разговор в машине с товарищем Соломиным, который не отрицал, что он и Кузнецов подчинённые полковника Баранова, и что они выполняют задачу обеспечения моей безопасности с санкции самого высочайшего уровня. А в нашей стране это товарищ Сталин. Это кстати великолепно объясняет все вроде бы несуразицы в этом деле. Объясняет и присутствие армейских контрразведчиков на сугубо хозяйственном объекте, и их подчёркнутую вежливость.