Армейский «СМЕРШ» сейчас, летом 1944 года одна из самых профессиональных спецслужб мира. Среди советских, вне всякого сомнения. И она также самая преданная своему делу и неподкупная. Абакумов железной рукой выжег из своего ведомства всё, что считал слабостью: пьянство, мздоимство, личные связи, мешающие делу. Люди его боялись, но работали чисто.

Первым заместителем начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» НКО СССР комиссара государственной безопасности 2-го ранга Виктора Семёновича Абакумова был генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский.

Кто это такой, генерал Селивановский, Сергей Михайлович отлично знал. Он, как многие советские люди, в своё время читал замечательнейшую книгу о советской контрразведке «В августе сорок четвёртого» и поинтересовался, кто был прототипом генерала Колыбанова. Поэтому ему была известна роль Селивановского в Сталинградской битве и последующей блестящей работе в «СМЕРШе». И я естественно считал генерала честным человеком, насколько конечно это понятие можно употреблять в отношении любого руководителя спецслужб, и без сомнения патриотом нашей Родины и человеком, преданным товарищу Сталину. Тот факт, что Селивановский пережил тридцать седьмой, и последующие годы, и не просто пережил, а поднялся на самый верх контрразведывательной машины, говорил о многом. Либо он был невероятно умён, либо невероятно нужен. Скорее и то, и другое.

И в свете всего этого я конечно поверил полковнику Баранову и его сотрудникам Соломину и Кузнецову. И почти во всём верил Воронину, зная о его отношениях с Селивановским.

Генерал руководил всей оперативной работой «СМЕРШа», будучи непосредственным начальником полковника Баранова. И было совершенно не удивительно, что ему Сталин поручил такое скользкое и щекотливое дело: присматривать за рядом товарищей, в число которых оказывается вхожу и я. Его скользкость и щекотливость заключалась в том, что надо не просто присматривать, а больше беречь, в том числе и от излишнего любопытства своих. Селивановский по многим вопросам докладывал товарищу Сталину через голову своего непосредственного начальника и товарища Берии, который в ГКО СССР курировал все спецслужбы. Такое положение дел было одновременно защитой и ловушкой: пока Сталин жив и помнит, ты неприкасаем; стоит ему забыть или передумать и все, кто тебя прикрывал, отвернутся первыми.

На моём лице похоже всё это было написано, по крайней мере на лице товарища Кузнецова промелькнула лёгкая мимолётная снисходительная улыбка. Едва заметная, как тень облака по степи, была и нет. Но я её поймал. И в то же время в его глазах я прочитал требование оставить его наедине с мистером Уилсоном. Не просьбу, а именно требование. Вежливое, беззвучное, но абсолютно однозначное.

Поэтому я тут же встал из-за стола и направился к двери, дав этому первое пришедшее в голову объяснение:

— Время не идёт, а бежит. Надо сегодня обязательно осмотреть всё построенное на нашей станции.

Никто не возражал. Билл коротко кивнул, а Кузнецов уже смотрел на Уилсона, и я для него перестал существовать ещё до того, как закрыл за собой дверь.

Выйдя в коридор, я быстрыми шагами направился к выходу. В коридоре стоял тот особый запах казённого здания, который не спутаешь ни с чем: побелка, сухое дерево, чуть-чуть керосина от ламп и въевшаяся в стены пыль степного лета. Сквозь единственное окно в торце коридора било косое послеполуденное солнце, высвечивая каждую трещину на свежевыкрашенном полу.

«Интересно, что сейчас делают Самсонов и Лапидевский?» — подумал я и почти сразу же получил ответ.

Кабинет директора опытной станции находился у самого входа. Я сначала недоумевал, почему Антонов так его разместил, руководитель обычно сидит в глубине, подальше от суеты и посетителей, но побывав на станции сразу же после дождя, понял, что он абсолютно прав.

К сожалению, после дождя везде появляется непролазная грязь, и как ни чисти сапоги, она всё равно тянется на подошвах.