|
По едкому замечанию Олешека, Пархим решил озолотиться на грядущей ярмарке и обеспечить товаром все соседнее королевство. В ответ горшечник буркнул, что половину заберет Желеслав руками сборщиков податей, а на остальные деньги нужно будет еще жить без малого полгода до следующей ярмарки, на сей раз зимней и приуроченной не к турниру, а к дорогому сердцу каждого верующего от Словечны до Горыни празднику Дня рождения Господа.
Заодно, когда таскали горшки и крынки, миски и полумиски, кружки и кувшины, обнаружили полдюжины треснувших или надколотых. Их выкинули. После того как телегу разгрузили, Пархим выпряг коня и прицепил постромки упряжи его к задней оси. Годимиру, по причине слабости и головокружения, поручили понукать Гнедка, а горшечник со шпильманом взялись за оглобли. Взялись, примерялись, уперлись. Рыцарь свистнул, дернул вожжами… Повозка покатилась. И выскочила на дорогу. На радостях Олешек подпрыгнул и взмахнул кулаком над головой, издав крик, похожий на боевой клич рыцарей из Крейцберга, широко известных отчаянностью в сражении и бесконечной набожностью в мирной жизни, а Пархим выкрутил замысловатое танцевальное коленце, ловко подбросил в воздух кнут и снова поймал его. Назад товар грузили с шутками, прибаутками и настолько впопыхах, что грохнули еще три горшка. Красивых, с выдавленным по ободу узором. — Леший с ними! Новых налеплю, — махнул рукой горшечник. — Успеть бы до сумерек к заставе! Годимир не стал выяснять причину, по которой заречанин так торопится выбраться из лесу до наступления темноты, но решил услышанное намотать на ус. Конь весело рысил на юг, туда, где через пять-шесть верст дорога должна упереться в реку. Река Щара неширокая, но весьма глубокая, и вода в ней, говорили, отменно холодная. А что поделать? С гор стекает, с ледников. А вода талая завсегда студеная. А вот за Щарой лежат уже владения Доброжира. Почему-то рыцарь представлял его высоким широкоплечим воином с проседью в черной бороде, в латных перчатках, начищенных до зеркального блеска, и золотой короне с изумрудами. Доброжир еще помнит о законах чести, о справедливости и умеет ценить рыцарскую доблесть, раз решил турнир устроить. Его можно попросить честного судейства в споре с Желеславом. А уж потом… — Скажи-ка, Пархим… — Годимир чуть-чуть подвинулся, устраиваясь поудобнее — уж очень давил в бок край широкой миски. — Скажи-ка мне: нечисть, чудовища всякие в ваших краях встречаются? — Эх, пан рыцарь! — тряхнул головой горшечник. — Чего ж им не встречаться? Они ж везде имеются. Случается, русалки с водяницами ночного прохожего защекотят. Годков пять тому одну бабу ободрали. Телешом в село прибежала… — Водяницы, что ли? — заинтересовался Олешек. — А то кто ж, сладкая бузина? — Вот так шутка! То-то наши, мариенбержские, их не любят! — Кого? — Так водяниц же! Горшечник засмеялся: — Ты, видать, с ними не встречался ни разу? — Нет, а что? — Встретишься — узнаешь! — Ты погоди, — прервал их рыцарь. — Еще какие чудища у вас обитают? — Ну-у… — задумался Пархим. — Да ты все вспоминай, что слышал. Может, кмети пьяные по корчмам трепались, или королевская стража чего рассказывала. — Да что вспоминать? Особо и нечего… Ну, волколаки… Волки, медведи, тебя, пан рыцарь, вряд ли интересуют? — С волками пускай охотники воюют, — улыбнулся Годимир. — Ты мне про нечисть толкуй, про нечисть… — Про нечисть? Ну, слышал я, в соседнем королевстве кмети вомпера отловили. Били долго, потом в колодец скинули… — Это которого вомпера? Который кровь сосет? — встрял шпильман. |
