— И то верно.

Макс закурил папиросу, и спичка на мгновение осветила лицо Райзл. Она была серьезна и, кажется, капельку испугана. Макс прекрасно знал, что следует ответить: он уже стар для таких проделок, в деньгах не нуждается, и голова у него другими заботами занята. Но было хорошо сидеть тут, с этой непонятной женщиной. Ее голос ласкал, убаюкивал. Она говорила про сильный пол с воодушевлением, которое казалось странным для такой опытной дамочки. «Пойди пойми, что в чужой голове творится, — думал Макс. — У женщины, может, сотня мужчин была, а она все равно остается наивной девочкой».

— А что вы скажете о Циреле? — спросил он. — О дочке святого человека?

— Бегите от нее как от огня.

— Это почему еще?

— Не нашего круга. В забастовщика была влюблена. Был тут такой Вова, его на демонстрации застрелили. Циреле как узнала, в обморок хлопнулась. Она из тех, кто хочет этой — как ее? — конституции.

— Я мог бы ее в Аргентину увезти.

— Игра не стоит свеч.

Райзл пустилась в объяснения. Для грязных делишек нужны девушки красивые, но из простой семьи, такие, что даже расписаться не умеют. Интеллигентки-шминтеллигентки болтают много, могут и до виселицы довести. Когда проходили забастовки, они сидели у себя в мансардах и бомбы делали. У одной бомба упала со стола, ей обе ноги оторвало. Зачем искать таких приключений на свою голову? А Райзл знает двух-трех девушек, с которыми можно хоть сейчас дельце провернуть. Это только для начала. Растут в голоде, в холоде, кто потом на фабрику идет, те чахоткой заболевают. Куда еврейской девушке податься? Даже евреи предпочитают полек в служанки брать. У посредниц, которые прислугу подбирают, десять девушек на одно место. Дурнушкам ничего не светит, но красивые достойны большего.

— И когда можно на товар взглянуть? — спросил Макс.

— Хоть сегодня.

— Интересно, как это?

— Тс!

В сумраке Макс увидел, как Райзл прижала палец к губам.

Она встала, заглянула в спальню и тихо прикрыла дверь.

— Часов до одиннадцати проспит.

Макс тоже поднялся. Подошел к Райзл, обнял ее и положил ладони ей на зад.

— А вы тоже недурной товар.

Райзл засмеялась.

— Была когда-то.

— Да и сейчас тоже.

— Шмиль считает, за меня уже много не дадут.

Макс наклонился и поцеловал ее в губы. Она обвила руками его шею и страстно ответила на поцелуй.

— Ты моя…

— Да, милый. Вместе мы с тобой горы свернем…

Он подтолкнул ее к дивану, их колени соприкоснулись. Вдруг Райзл вырвалась.

— Не сейчас.

— А когда?

— Он так храпит, что на самом деле, может, подслушивает… Шпионская душа…

Райзл хихикнула. Да, она далеко не ребецн, но все-таки была верна Шмилю — целых двенадцать лет. Ее добивались многие мужчины, но ни один ей не нравился. На что ей всякие подонки? Они вызывали у нее отвращение, а приличного человека на Крохмальной не встретишь. Когда-то за ней ухлестывал актер из еврейского театра, но все, что он мог, это языком трепать и бахвалиться. Раньше Шмиль Сметана был красавцем, но ему уже за шестьдесят, пузо отрастил. Слишком много пива пьет.

— В моем возрасте деньги важнее, чем любовь, — сказала Райзл. — Все мы стареем.

«Все мы стареем». Давным-давно Макс слышал эти же слова от отца, но тот говорил к тому, что надо оставаться евреем, не грешить, каяться. Особенно часто он вспоминал об этом в месяце элуле, когда даже рыба трепещет в воде и евреи читают покаянные молитвы.