Шмель открыл окно, поставил сошки на подоконник. Расстояние до цели — тысяча четыреста метров. Он произвел корректировку с учетом горизонтального и вертикального отклонений. Вложил три патрона в обойму. Передернул затвор. Площадь как на ладони. Единственное неудобство — практически не видно лица, но в этом случае у Шмеля было описание жертвы. Рост, цвет волос, фигура.

Шмель оторвался от прицела и посмотрел на часы. Пять минут.

Бордовая «четверка» медленно въехала на стоянку, подкатилась к самому вокзалу и остановилась у тротуара. Тонколицый повернулся к Молчаливому и улыбнулся:

— Ну что, мы готовы?

— Готовы, — ответил тот.

— Как только я встану на эскалатор, поезжайте прямо и припаркуйтесь у выезда со стоянки. Если заметите что-нибудь подозрительное, немедленно уезжайте. Понятно?

— Понятно, понятно. — Киноактёр кивнул и указал через стекло: — Вон то — не его тачка стоит?

— Может быть, его, — согласился Тонколицый, открывая дверь. — Ничего страшного. Он захочет убедиться, что акции на месте, и будет ждать, пока мы выйдем с его сумками. Ему ведь неизвестно, как мы выглядим. Может быть, я скромный южный торговец анашой? — Тонколицый засмеялся. — Всё. Тронулся.

— Давай. — Молчаливый перебрался за руль.

Тонколицый вышел из машины, открыл заднюю дверь, вытащил две объёмистые сумки и зашагал к вокзалу.

«Я подался вперёд, кивнул:

— Это они. Пётр на переднем сиденье. Я его узнал.

— Погоди, не суетись. — Сергей Борисович внимательно поглядывал вокруг. — Так, наши друзья зашевелились. — Он посмотрел в зеркальце заднего вида. — Ты, помнится, говорил, что акции сперла другая группа?

— Говорил, — согласился я.

— Тогда что, по-твоему, у него в сумках?

— Ума не приложу.

— Твоя версия ошибочна.

Ошибочна ли? Не знаю. Мусоровозку я видел собственными глазами и четко заметил, что она уехала сразу после первого взрыва. Если же „взломщики“ проникли в квартиру раньше, то зачем им вообще понадобилось взрывать стену? Чтобы милиция побыстрее подъехала? И потом… Еще неизвестно, что у них в сумках. Может быть, белье из прачечной или старые газеты… Чёрт побери!

— Я знаю, что у него там! — вырвалось у меня.

— Что?

— Резаная бумага! Вот что! Газеты, тряпки. Они просто морочат заказчику голову, понимаешь? У них ничего нет. Но заказчик не знает о второй группе и считает, что бумаги у них. Этот банкир привёз им деньги, а они ему — липу.

— Нет, — покачал головой Сергей Борисович. — Фролов не такой „лох“, как ты думаешь. Его на туфту не купишь. Он ни за что не привез бы деньги, не убедившись, что акции у похитителей. Эти парни сперва должны были что-то ему предъявить. Ну, может быть, не все акции, но хотя бы часть. Фролов даже десятку бумаг не поверит. Ему надо показать штук сто, а лучше двести. Тогда да, он привезет деньги. Ты ошибся.

— Нет. Тут что-то не так. Они его провели.

Сергей Борисович посмотрел на меня внимательно, ткнул пальцем в сторону удаляющегося Тонколицего.

— Ты его видишь?

— Вижу.

— Что у него в руках?

— Сумки.

— Терпеть не могу людей, которым не хватает мужества признать, что они ошибаются.

Что на это можно ответить? Когда такой человек, как Сергей Борисович, уверен, убежден в своей правоте, не стоит утруждать себя поисками аргументов.