— Бежать. Здесь, на нижнем этаже, в оцеплении мой знакомый. Возможно, удастся вырваться. Не гарантированно, но возможно. А вот если ты поднимешься наверх — считай, что тебя уже убили.

— А тебе-то что за толк помогать, не пойму?

— Ты должен будешь пойти со мной в газету и подтвердить, что вы украли акции. Расскажешь всё с самого начала. Как, что, когда.

Тонколицый усмехнулся:

— И умру героем, да?

— Если все получится, им будет не до тебя.

— А зачем ты все это делаешь? Что тебе нужно? Борец за правда'? Робин Гуд?

— Нет. Я в такой же ситуации, как и ты. Мне известно, с чего все началось. И меня так же хотят убить, как и тебя. Если не больше. Думай быстрее. ФСБ уже, наверное, нервничает, почему это тебя долго нет.

— Это они забрали деньги?

— Какие деньги?

— Из ячейки! Заказчик должен был положить в ячейку деньги. Двадцать миллионов долларов.

— Фролов клал их, я видел.

— В этих сумках? — Тонколицый пнул ногой баул.

— Нет, в других.

— В ячейке нет других сумок. — Тонколицый распахнул дверцу пошире. — Хочешь убедиться? Смотри. Здесь нет ни одного ср…го доллара.

— А что в сумках?

— Да акции, мать их! Две сумки, битком набитые акциями!

Шмель снова посмотрел на часы. Пять минут лишних. И каждая минута увеличивает риск быть застигнутым здесь, в этом чертовом кабинете. Он заметил «клиента» и теоретически мог выстрелить через лобовое стекло. Но на излёте — и глушитель, отсекающий пороховые газы, играет в этом не последнюю роль — пуля потеряет скорость, станет слишком подвержена влиянию посторонних факторов. Если бы не глушитель, Шмель, возможно, рискнул бы выстрелить, но не сейчас. На дистанции полторы тысячи метров лобовое стекло превращается практически в непроницаемую преграду. Трудно предсказать, как поведет себя пуля после столкновения. Тем более что попадание придется по касательной, хоть и на снижающейся траектории. Он не может рисковать. Один-единственный промах может испортить с таким трудом наработанную репутацию. Остается только ждать удобного момента.

Шмель еще раз посмотрел на часы. Десять. Без десяти секунд.

В этот момент в дверь постучали.

«Вишнёвый пикап медленно прополз по стоянке и свернул на выездную дорогу. Он остановился метрах в ста пятидесяти от нас.

Я покосился на молчащего Сергея Борисовича.

— А если РУОП схватит Фролова и заберет акции? Что тогда?

— А тогда, — мафиозо хмыкнул, — сыночку придётся расплачиваться по папочкиным счетам.

В его голосе прозвучала такая решимость, что у меня мурашки побежали по спине. Я ни за какие деньги не поменялся бы местом с этим сыночком, когда Сергей Борисович примется выколачивать из него деньги. Но если что-то случится с Фроловым, то… скорее всего и его сынок отправится следом за папочкой. Не думаю, чтобы мафиозо сильно стремился афишировать свое чудесное воскрешение.

— Знаешь, с сыночком, пожалуй, я тебе не помощник.

Он посмотрел на меня ледяным взглядом и сообщил:

— Конечно, ты будешь помогать, даже если для этого мне придется переломать тебе все кости. Надеюсь, ты не забыл, что всё ещё должен?

— Но ты ведь собираешься убить его?

— Ради того, чтобы вытащить твою женщину, мне пришлось убить пятнадцать человек, а ты, заср…ц, и пальцем в это время не шевельнул. Так что заткни пасть и сиди смирно.

Чёрт побери! Мафиозо, похоже, вообще не слышал о таком понятии, как человечность.