Ник вышел из машины и направился в дому с видом приговоренного к гильотине. Бен последовал за ним, не понимая, уходить ему или оставаться, но когда он увидел мальчика, то пожалел, что не ушел. Никогда в жизни он не видел, чтобы детское лицо искажала такая боль.

– Мы выиграли? – Все тельце ребенка напряглось в ожидании ответа, но Ник покачал головой.

– Нет, тигренок. Мы проиграли.

Джон заплакал. Не говоря больше ни слова, Ник обнял его, а Бен отвернулся, чувствуя, как и по его щекам катятся слезы; сейчас он ненавидел себя за то, что ему не удалось ничего сделать. Но детские рыдания заглушили все его мысли.

– Я не хочу уезжать, папа! Я не хочу! – Джон вызывающе вскинул голову. – Я сбегу!

– Нет, ты не станешь этого делать. Ты будешь мужчиной и выполнишь то, что предписано судом, а мы с тобой будем видеться каждые выходные.

– Я не хочу видеться с тобой по выходным, я хочу видеть тебя каждый день.

– Ну, мы что‑нибудь придумаем. И Бен сказал, что мы можем предпринять еще одну попытку. Мы можем подать на апелляцию. Это займет некоторое время, но, возможно, во второй раз нам удастся выиграть дело.

– Нет, не удастся. – Джон утратил всякую надежду. – И я не хочу жить с ними.

– Сейчас мы ничего не сможем сделать. Надо немного подождать. Слушай, я буду звонить тебе каждый день. И ты мне можешь звонить, когда захочешь… – Но в глазах у Ника тоже стояли слезы, и голос его дрожал. Он прижал к себе сына и думал о том, как было бы хорошо, если бы все вышло иначе. Почему жизнь так несправедлива. Он любил сына, а кроме ребенка, у него не осталось ничего. Но такие мысли ничему не помогут. Им обоим было тяжело, и он должен помочь мальчику. – Пошли, тигренок. Будем собираться.

– Прямо сейчас? – с ужасом спросил Джон. – Когда я должен уехать? Ник с трудом сглотнул.

– В шесть часов. Судья считает, что мы должны покончить с этим делом как можно скорее. Так что дела обстоят таким вот образом, дружок.

Ник распахнул дверь, но Джон смотрел на него, не шевелясь. Казалось, мальчик пришел в состояние полного шока, как и сам Ник. Это был самый страшный день их жизни. А затем, еле волоча ноги и заливаясь слезами, Джон подошел к двери и снова посмотрел на Ника.

– Ты будешь звонить мне каждый вечер? Ник кивнул, пытаясь спрятать слезы за дрожащей улыбкой.

– Да.

– Ты клянешься?

– Клянусь. – Ник поднял руку, и Джон снова кинулся в его объятия.

Они поднялись наверх и с помощью горничных упаковали три саквояжа с одеждой и игрушками. Ник хотел, чтобы Джон это сделал сам. Когда они закончили, Ник встал и огляделся.

– Этого должно хватить. Остальное можешь оставить здесь, чтобы тебе было чем заняться, когда ты будешь сюда приходить.

– Ты думаешь, она позволит?

– Обязательно позволит. Ровно в шесть раздался звонок в дверь, и на пороге появилась Хиллари.

– Можно войти? – Она улыбнулась отвратительно приторной улыбкой, и Ник ощутил новый прилив ненависти к ней. – Джонни сложил вещи?

Она нарочно посыпала раны солью. Ник посмотрел ей в глаза – они по‑прежнему были черными и прекрасными, но абсолютно пустыми.