– И я бы очень хотел, чтобы японцы не ударили по Пёрл‑Харбору, Джон. Но они напали на нас. И теперь наша очередь ответить. В Европе война идет уже очень давно.

– Но ты говорил, что мы никогда не вступим в войну.

– Я оказался не прав, сын. Я чертовски ошибался. А теперь я должен выполнить свой долг. Я буду безумно скучать по тебе каждый день и каждую ночь, но мы оба должны понимать, что я поступаю правильно.

Слезы медленно выступили на глазах Джона. Нику не удалось убедить его.

– А что, если ты не вернешься? – хриплым голосом спросил мальчик.

– Я вернусь. – Ник хотел было добавить «клянусь тебе», как и раньше, но за последнее время ему не очень удавалось выполнять свои клятвы. – Просто верь в это, сын. Верь, что я вернусь, – и я вернусь.

Рассказывая Джону о Сан‑Франциско, Ник заплатил по счету, и они отправились домой. Ник странно чувствовал себя в военной форме, но за последние несколько дней униформа стала мелькать повсюду. Они вышли из ресторана обнявшись, и Ник задумался, станет ли сын когда‑нибудь гордиться отцом или ему будет все равно и он не сохранит в памяти ничего, кроме чувства горечи – сначала его обманула мать, не проявлявшая о нем заботу, потом ничего не соображающий судья и, наконец, отец, сбежавший поиграть в солдатики. С тяжелым сердцем Ник уложил Джона в постель, но на следующий день стало еще хуже. Они долго гуляли в парке, наблюдая за пируэтами конькобежцев на катке, но мысли их были далеко, и, казалось, время бежит слишком быстро. В четыре часа Ник вернулся с Джоном к Хиллари, и та, открыв дверь, внимательно посмотрела на сына. Вид у него был такой, словно кто‑то умер, и она не стала уходить, пока Ник прощался с ним.

– Береги себя, сын. При любой возможности я буду звонить тебе из Сан‑Франциско. – Ник опустился на колени рядом с плачущим мальчиком. – Береги себя, слышишь? Я вернусь. Знай это, я вернусь.

Но Джонни в ответ лишь обхватил отца за шею.

– Не уезжай… не уезжай… тебя убьют.

– Не убьют. – Ник тоже с трудом сдерживал слезы, и Хиллари отвернулась. Впервые в жизни их боль затронула и ее душу. Ник еще раз крепко обнял мальчика и поднялся. – А теперь ступай, сын.

Но Джон остался стоять, глядя вслед Нику – тот, выйдя на улицу, еще раз повернулся и помахал рукой, а потом побежал ловить такси – высокий светловолосый военный с темно‑зелеными глазами, омытыми слезой.

Ник собрал свои вещи и попрощался с горничной. Та тоже всплакнула, и он обнял ее перед уходом, потом пожал руку Майку внизу у входной двери и отправился на вокзал. Заняв свое место в окружении других военных, Ник вспомнил о последнем поезде, который ему довелось провожать, – поезд увозил Лиану в Вашингтон, а он стоял на платформе и смотрел вслед уходящему составу. Как изменились с тех пор их жизни, по крайней мере, его жизнь. Он надеялся, что с ней ничего не случилось и что Арман все еще жив. Теперь он на собственном опыте знал, какое душераздирающее расставание им пришлось пережить в Тулоне. Пока поезд бежал на запад, Ник думал лишь о сыне, как тот смотрел на него и плакал. Во время одной из остановок Ник попытался позвонить ему, но Джона не было дома, и Нику пришлось поспешно возвращаться в вагон. Он пытался дозвониться до него и из Сан‑Франциско, но все время оказывался у телефона в неподходящее время. Его завалили приказами, распоряжениями и назначениями – надо было привыкать к новому военному режиму. Так что когда наконец Ник добрался до своей комнаты, он почувствовал себя так, словно у него гора свалилась с плеч. Военно‑морские силы заняли несколько небольших гостиниц на Рыночной улице, так как больше расселять новобранцев было негде. И когда Ник во вторник вечером закрыл за собой дверь номера, ему уже не верилось, что прошла всего лишь неделя с тех пор, как он надел форму.