– А лицо? Веснушек на лице не приметил? – вспом¬нил я увиденную пигалицу.

–      Да что ты, боярин. Ликом она белым бела, яко снег первый. Ни единого изъяна,– твердо заверил тот, и моя последняя надежда приказала долго жить.

Вместе с веснушками.

Расчет, который со мною произвел в тот же день Иц¬хак – я, собственно, приходил за ним,– был честен, но все мои, даже самые мелкие, расходы купец тщательно учел. Не забыл он ни мои нарядные одежды, ни коней, до¬бавив стоимость комнаты на гостином дворе, где мы с ним поначалу проживали, и сминусовав еще триста пятьдесят рублей в счет выплаты процентов по тем распискам, кото¬рые отыскали у некоторых приказных людей при аресте. По ним мы оказались в должниках у приказа Большого прихода, а с его шустрыми подьячими лучше не связыва¬ться – себе дороже.

Словом, на руки мне причиталось не так уж много – тысяча семьсот десять рублей шесть алтын и три деньги.

Перепроверять за ним я не стал – не до того. Оглушен¬ный услышанной новостью, я попросту махнул на все ру¬кой. К чему теперь мне эти рубли? Да и того, что он насчи¬тал, мне все равно с собой не взять – по весу это получа¬лось больше семи пудов серебром. Пришлось на пару дней задержаться, пока Ицхак найдет для них выгодное разме¬щение. В конце концов он отыскал надежное местечко – в Русской торговой компании, как называлось объедине¬ние английских купцов, торгующих с Русью. Взял их у меня некто сэр Томас Бентам на полгода с обязательством выплатить пять процентов с суммы.

Часть остальных денег ушла на покупку дорожных при¬пасов, одежды для мальчика и приобретения для него воз¬ка с лошадьми. Можно было бы впрячь в возок мою и Андрюхину, но я отказался, оставив лошадь Апостола как ре¬зервную – мало ли что может случиться в дороге,– а свое¬го коня для себя.

Я вовсе не собирался осваивать искусство верховой езды, просто не хотел сидеть в возке, отчаянно нуждаясь в одиночестве. К тому же чем больше трудностей, тем луч¬ше. Когда идешь вечером в раскорячку, а в крестце будто кол, и спину нещадно ломит, а мышцы ног крутит судоро¬га от усталости – горечь на душе ощущается не так силь¬но. Пускай она не уходит вовсе, но хотя бы отдаляется, и, надо сказать, на весьма приличное расстояние.

Нет нет, не подумайте, что я сдался, опустил руки и по¬ставил на моей мечте крест. Дудки! Если судьба хотела прибить меня этим известием, то вынужден ее разочаро¬вать – ничегошеньки у нее не вышло. Удар, что и гово¬рить, был болезненный и настолько чувствительный, что у меня даже перехватило дыхание. Охнуть и то навряд ли получится. Но я знал – перетерплю.

Чтобы я примирился с тем, что урожденная Мария Долгорукая, которая все равно в конечном счете должна стать и будет княгиней Монтекки, то бишь Россошан¬ской, оставалась какой то Яковлей?! Ха! Трижды ха ха ха! Плохо ж вы меня знаете, господа. Это только первый тайм, который мы уже отыграли и в котором я успел по¬нять лишь одно – судья явно пристрастен и гол, забитый в мои ворота с нарушением всех правил, засчитал неспра¬ведливо.

Ну и ладно. На будущее будем знать. Мне бы только восстановить дыхание – очень уж больно. Лишь по этой причине я нуждался в перерыве, благо что время меня, увы, не лимитировало. Но ничего, съезжу в Кострому, по пути все обдумаю, почищу перышки, приведу себя в боже¬ский вид, а дальше поглядим. Есть еще и второй тайм, ма¬дам судьба, которая неправедная судья, и смиряться со своим проигрышем я не намерен – так и знайте. Пожа¬луйста, веди в счете... до поры до времени, но победить тебе все равно не удастся! И вообще, за одного битого двух небитых дают, так что я теперь вдобавок зол и страшен в своем праведном гневе. Пороховая бочка по сравнению со мной – ящик с песком.