Опаньки! А вот с этого момента поподробнее, как лю¬били говаривать питерские менты в знаменитом телесери¬але. Как только Висковатый упомянул о Долгоруких, да еще о том, которого звали Андреем, я сразу превратился в одно большое ухо. Правда, вскользь упомянутый князь больше не фигурировал, но я на всякий случай запомнил рассказ Ивана Михайловича чуть ли не дословно.

– Он, вишь, хотел было еще и дочь свою за братца его, за Михайлу выдать, чтоб двойное родство получилось, для крепости, да тот женат был, а потом, когда овдовел, Ва-нька Меньшой из Шереметевых расстарался. Чтоб с геро¬ем Казани породниться, такую щедрость выказал – ра¬зом десять деревенек в приданое за свою Стефаниду дал. А чего не давать, коль они на него с неба свалились.

– Как с неба? – не понял я.

– А вот так. Когда Адашев из доверия царского вышел, государь все поместья, что под Костромой за ним числи¬лись, в казну и забрал.

–  Взял и отнял? – удивился я.– Просто так?

–  Вот и видно, что ты фрязин,– усмехнулся Вискова¬тый,– Это у вас в Риме, да в Милане, да у немцев с поляка¬ми, да у Елизаветы Аглицкой и прочих закон блюдут. А у нас на Руси святой ныне все от воли государевой зави¬сит – и чины, и сама жизнь. Про вотчины же и вовсе про¬молчу. Хотя нет,– тут же поправился он.– Поначалу царь мену с Адашевым устроил, да взамен костромских он ему в новгородских землях вдвое больше дал, хотя проку с них – и земля худая, и людишек мало. Одно название – мена, а разобраться – попросту отнял и... отдан Ваньке Шереметеву. Опять же не просто так, а из за того, что тот в родстве с царскими родичами, с Захарьиными. Село Борисоглебское, что за Адашевым числилось, здоровущее, со слободой. И деревенек тож изрядно при нем, поболе полусотни, так чего ж не выделить десяток дорогому зятьку. А тот не оправдал – в опалу угодил. Мне потом сказы

вали, что Тимоха Долгорукий повсюду хвалился, будто все загодя чуял, потому и не стал выдавать дочь за Михайлу, токмо лжа это – не вышло у него, вот и все.

Я вновь насторожился, надеясь услышать дополните¬льные подробности об этом Тимохе, имеющем сына Анд¬рея, но напрасно. Далее Висковатый резко повернул свой рассказ в сторону Годуновых, однако внимания я все рав¬но не ослаблял. Во первых, может быть, еще повернет опять к Долгоруким, а во вторых, сведения о Годуновых интересны сами по себе. Тот же Борис Федорович, о кото¬ром мне довелось читать, производил весьма приятное впечатление. Правда, спутался с дурной компанией – я имею в виду опричников царя, но тут уж ничего не попи¬шешь, другой поблизости не наблюдалось.

К тому же, если мне не изменяет память, будущий царь чертовски суеверен. Даже в официальную для всех под¬данных присягу ухитрился загнать слова об обязательстве не колдовать против него и против всей его семьи. Это уже не обычный страх перед чародейством и ворожбой – тут припахивает манией, которой, если что, можно и воспо-льзоваться. Ну ка, ну ка, что там о его родне?

– А что до сынов Годунова,– продолжал Вискова¬тый,– то тут не в коня корм пошел. Из четырех сынов лишь старший Ванька Чермный батюшке угодил – и ратиться мог, и воеводствовал в Смоленске справно, и в опричнину одним из первых влез, да и сынка своего Дмит¬рия к царю подсунул. Ныне он уже до постельничего' до¬шел, смышленый, ничего не скажешь. Прочие же потише нравом уродились, да и здоровьишком хлипковаты. Васи¬лий с Федькой, хошь и помоложе Чермного, ан в домови¬ну уже слегли, а Дмитрий, самый младший, жив, но из во¬тчин своих костромских ни ногой.