«Кажется, плохо у меня с нейтральным получилось,– с тревогой подумалось мне,– Не иначе, опять впросак по¬пал. Это какой у меня по счету? Хотя какая разница. Лишь бы не последний, вот что главное».

– И все? – выдавил из себя царь.

– Свадьбу твою на пепелище зрю,– добавил я расте¬рянно.

По моему, не успокоил. Может, хуже не сделал, но и не утихомирил – мутнеют глазки. А вон уже и веко дергаться начало, и ноздри раздуваются. Что, Костя, не вышло из тебя Нострадамуса? И поделом. Нечего было из себя гра¬фа Калиостро корчить.

–  Свадьба – это славно. А дома поставить недолго. Чай, Москве не привыкать гореть,– рассудительно заме¬тил совсем юный, невысокого роста, коренастый черно¬волосый опричник, стоящий позади царя, и поднес ко рту тонкий платок с ажурной вышивкой на уголке. Симпа¬тичное лицо его забавно сморщилось, и он громко чих¬нул.– Может, на крылечко тебе выйти, надежа госу¬дарь? – деликатно предложил он,– А то уж больно здесь смердит. Опять же и солнышко к закату пошло – так и на вечерню не поспеем.

– Вечерня обождет,– нетерпеливо отмахнулся царь,– Хотя ты прав, Бориска. Негоже мне тут, яко в нужнике по¬ганом, стояти. Соромно. Да и не всех мы проведали,– И, повернувшись к остальным, весело заметил: – Айда на соседнее подворье. Авось там нас полюбезнее встретят. К тому ж у Никитки дочка тока тока в сок вошла – есть где распотешиться.

– А тут яко мне повелишь – сразу их в монастырь свез¬ти али подсобраться час малый дать? – вкрадчиво осведо¬мился юный опричник.

– Никак остаться возжелал? – хмуро поинтересовался царь.

– Так ведь мне в тех потехах вроде как не след ныне бывать. Опять же у тестя будущего на глазах. Эдак Григо¬рий Лукьяныч и красавицу свою за меня не выдаст. Ска¬жет, негоже ей с блуднем под венец идти,– виновато за¬метил опричник.

– Что, Гриша, неужто и впрямь такого молодца отверг бы? – полюбопытствовал царь.

–  Как повелишь, государь,– невнятно ответил Малюта.

–  Ну да ладно. И впрямь не по христиански оно – на глазах у тестя. К тому ж тут и вправду кому то побыть на¬добно, чтоб добро мое не разворовали. Так и быть, оста¬вайся,– разрешил царь и... подался на выход.

Остальные поплелись следом.

Вскоре сени опустели, но ненадолго – вернулся юный опричник. Впрочем, опричник ли? Уж больно одежда у него отлична от остальных – светлых, приятных тонов. Ангельской не назовешь, но и с прочими не только цве¬том, а и покроем совсем не схожа. Опять же вооружение не то, и сабля отсутствует. Зато имеется топорик – эдакий миниатюрный бердышонок. Вспомнил! Рында он. Как там его царь назвал? Кажется, Борисом. Погоди погоди. Это что же получается? Выходит, передо мной... И тут же в голове что то перещелкнуло, и я понял, как его фамилия.

Меж тем Борис миновал нас с Ваней, прошелся к лест¬нице, ведущей на женскую половину, затем остановился, задумавшись и положив руку на перила, после чего, слов¬но что то вспомнив, резко повернулся, подошел и присел передо мной на корточки:

– Шел бы ты отсель, божий человек, а то, не ровен час, царь батюшка в раж войдет да про твой кусок мяса вспом¬нит. Так и до греха недолго.

Я послушно кивнул и начал вставать. Борис не двигал¬ся с места, задумчиво глядя мне вслед. Когда я уже взялся за ручку двери, то услышал негромкое:

–  Про внучков Григория Лукьяныча ты обсказал, бо¬жий человек, да не помянул, чьи енто детишки. Доче¬рей то у него три.

Я осклабился:

– Твои, милай, твои!

– Это славно,– кивнул он и улыбнулся.

У него это так хорошо вышло, и сама улыбка получи¬лась столь мягкой и мечтательной, что я на секунду даже залюбовался.