Но я опять отвлекся. Словом, засосала меня журнали¬стская стезя. Не сразу после института, но все таки я ушел в газету окончательно. Взяли меня в штат, и я стал профес-сиональным писакой.

Вот так весело и протекала моя жизнь, благо что холо¬стяку деньги жене отдавать не надо, а мне самому вполне хватало, пускай и не всегда. Но тут подкатил юбилей – тридцать лет. Призадумался я, как жить дальше, и решил взять пример с брата, который настолько положительный, что аж дух захватывает. Меня, например, посейчас зовут то Костей, то Костюхой, а то и Костылем, а его уже к два¬дцати пяти годам величали не иначе как Алексеем Юрье¬вичем. Да и в своей профессии, то есть в медицине, он из первых. И труды научные строчит, что то там о болезнях глаз, и на кандидатскую нацелился, и в семейном плане тоже как положено у людей – жена, дети. Словом, наш Алексей – всем детям пример, а наш Константин чуть ли не наоборот. Не дело.

Ладно, думаю, с кандидатской и прочим – тут мне не угнаться, да и нет такого звания – кандидат журналюжных наук, разве что филологических, а какой из меня к шутам гороховым филолог. Грамотно написать статью – это одно, а досконально знать все правила русского языка, да еще и самому изобрести что то эдакое – совсем другое.

Зато что касается жены, то тут, как говорится, дурное дело нехитрое, можно брательника и догнать. Да и с де¬тишками особые проблемы навряд ли возникнут, чай, не мне рожать. Почесал я еще раз в затылке, как Фабинар в «Соломенной шляпке», вспомнил Иринку – последнюю свою пассию, и в точности как этот парижанин решил: «Женюсь – какие могут быть игрушки». И впрямь пора, а то мама с папой всю плешь проели, да и некоторые из мое¬го окружения – как ни удивительно, но мужского – тоже стали намекать, что, мол, пора. Знаете, есть люди, кото¬рые чувствуют себя плохо, когда другим хорошо, даже если этот другой – твой друг.

Я до поры до времени такие замечания бодро игнори¬ровал, гордо заявляя, что пить шампанское по гусарски из туфельки дамы гораздо приятнее, чем из рога, особенно когда он твой собственный. Маму в ответ на ее реплику: «Ох и наломаешь ты дров» ободрял, что зато потом эти са¬мые дрова пригодятся, когда я буду растапливать ими се¬мейный очаг. Но постепенно, хотя и не сразу, меня стали обуревать более лирические мысли, и семейная жизнь ви¬делась не таким уж страшилищем. Да и годы.

Опять же Иринка – девчонка хоть куда. И умненькая, и компанейская, и понимающая, и глядит порою на меня – это я вскользь подмечал, когда она думала, что не вижу,– с надрывной тоской во взоре. Мол, паршивец ты эдакий, мне уж двадцать семь, а ты ж, сволочь такая, все ни мычишь ни телишься.

Нет, любви в истинном значении этого слова у меня к ней не было. Соловьи в душе не распевали, розы в сердце не распускались, да и не сходящей с лица блаженной улыбки олигофрена при виде нее у меня тоже не наблюда¬лось. Все как то буднично, что ли. Спокойно с ней было, легко и беспроблемно – это да. Потому еще и нравилась она мне больше остальных. Гораздо больше. Да и в посте¬ли хоть и без особых изысков, но вполне устраивала, А что до любви, то я успокаивал себя мыслью, что времена Ро¬мео и прочих давно прошли. Было общение, а стал... чат в Интернете. Были чувства, а стали... Ну что об этом гово¬рить.

Но тут мне в голову стрельнула очередная блажь. Вспомнилось, что у всех порядочных мужиков перед сва¬дьбой бывает мальчишник. Давай ка и я его себе устрою, только не такой простенький, в виде холостяцкого вечер¬него загула, плавно переходящего в ночную попойку.