Потом, уже в январе, настала очередь Новгорода, где царские орлы зависли аж на шесть недель – видать, было где разгуляться. Как мне рассказывали в Кузнечихе, по¬гибло тысяч шестьдесят. Реку Волхов вообще запрудило трупами так, что поднялась вода. Преувеличивали, конеч¬но, не без того, но то, что число погибших составило не одну тысячу, а скорее всего, и не один десяток – железно.

Однако этот козел в царском венце и тут не угомонил¬ся, рванув в Псков, чтоб и там попить людской кровушки. Правда, в Пскове он развернулся не сильно. Сплетни хо¬дили разные, дескать, юродивый его напугал, но я так мыслю, что все было гораздо проще – насытился царь ба¬тюшка. Упыри, они ведь тоже рано или поздно насыща¬ются. Пускай и на время.

А ведь подьячий еще не знает, что к нынешнему лету Иоанн Васильевич опять оголодает и устроит публичные казни в Москве. Причина все та же – мол, изменники из Новгорода договаривались со столичными, чтобы его по¬губить. Вообще то для меня удивительно скорее то, что на самом деле заговора, как я понял, не было вообще. То есть никто против этого скота ничего не замышлял, хотя надо бы.

В Москве же под нож и топор пойдет не простой люд – из именитых. Хватит и окольничих, и бояр, а самое глав¬ное – «крапивного семени», как наш народ уже тогда «ла-сково» именовал чиновников царских приказов, всяких там дьяков и подьячих. И убивать их станут не просто так – с выдумкой. У главы Посольского приказа дьяка Ивана Висковатого каждый из тех бояр, что останется чист, по царскому повелению лично отрежет что нибудь ножом. Казначея Фуникова, то есть, если по современно¬му, министра финансов, попеременно станут обливать то кипятком, то ледяной водой. Ну и так далее. Из иных при-казов лягут на плаху по пять и больше человек.

Да и в Разбойной избе тоже народ пострадает. Я даже мог назвать кое кого по памяти, не глядя в оставшийся при мне списочек казненных. Хорошая штука, доложу я вам. Мне его Валерка составил, чтобы я, упаси бог, не стал водить дружбы ни с кем из перечисленных, а то опомнить¬ся не успею, как заметуг в общую кучу.

–  И в Англии таковские имеются,– кивнул я,– Толь¬ко из тюрем сидящих в них душегубов да татей они нипо¬чем не выпустят. Ты сторожей хоть с головы до ног сереб-ряными шиллингами осыпь – не поддадутся. А у вас, как мне ведомо, случается и такое. Ты про Григория Шапкина слыхал ли?

Ох, как он на меня воззрился. Значит, точно слыхал. А может, как знать, даже ходит под его началом. Э э э, тогда мне надо поосторожнее, чтоб он в попытке замести следы и меня не укокошил.

–  Сказывал мне кое кто, что его песенка спета,– до¬бавил я торопливо.– Потому и упреждаю: держись от него подале. Дыба по Григорию давно плачет, горючими слеза¬ми заливаясь, но к этому лету он непременно с ней сви¬дится. Ну и сам тоже поразмысли.

А поразмыслить Митрофану Евсеичу и впрямь есть над чем. Он, конечно, находится не в числе преступников – по другую сторону, но на Руси от сумы да от тюрьмы, а в это время и от плахи зарекаться не стоит. Да и не дурак по¬дьячий. Прекрасно понимает, что схваченные новгород¬цы, которых сейчас пытают в Москве, совершенно ни в чем не повинны, и кого они назовут в числе своих сообщ¬ников – неведомо. Точнее, ведомо, но только царю и па¬лачам. Кого они подскажут, тот и покатит прицепом, а уж выбивать после этой подсказки нужные признания – дело техники.