Так что есть над чем призадуматься Митрофану Евсеи¬чу, над чем поломать голову, пока она еще у него на пле¬чах. И пусть он не знает о грядущем московском «пред-ставлении», но и сам должен догадываться, что после мас¬совых казней во время «новгородского похода» прошел уже месяц, и не исключено, что царь вампир опять прого-лодался. Да и не обязательны они, массовые то. Нашему подьячему сойдет и в индивидуальном порядке. Какая ему разница – сто голов слетят с плеч вместе с его собствен¬ной или одна две.

Встал подьячий, в тулупчик свой бараний закутался – никак озноб пробил – походил в задумчивости, снова сел.

– Я тут всего с месяц,– буркнул он.

Получается, вроде он оправдывается передо мной. Очень хорошо. Значит, прочувствовал и осознал. Теперь можно и отпустить палку, а то перегнешь – треснет, но не палка, а моя спина. Возьмет да и решит, что надежнее все¬го концы в воду. Меня то есть. Как Иосиф Виссарионович учил: «Нет человека – нет проблемы». И все. И ши¬то крыто.

– Слыхал я уже о тебе. Сказывали людишки, что за по¬следние седмицы и впрямь поменьше озоровать стали,– подтвердил я его слова.– И о том можно царю батюшке поведать.

Тяжел взгляд у подьячего. Буравит так, словно в душу заглянуть хочет. Оно и понятно – боится ошибиться, вот и силится уяснить, правду я сейчас сказал или нет.

– Да ты не боись, Митрофан Евсеич,– успокаиваю я.

Сам же будто невзначай кладу руку на стол, а на ней...

Так и впился подьячий – глаз от моего перстня отвести не может. А камень, словно и впрямь что почувствовал, так расстарался – даже у меня от искорок зарябило. И стран¬ное дело – темно ведь в подвале. В Питере, когда белые ночи, и то светлее на улице, чем тут, где из светильников пяток плошек на стенах, да еще на столе подсвеч¬ник тройняшка, вот и все. Угли же и вовсе не в счет – жару от них много, но света они не дают. И тем не менее светится мой лал. Чуть пальцем шевельнул, и тут же новая струйка искорок во все стороны, да не простыми брызга¬ми – разноцветными. Даже чудно.

–      То мой тайный знак,– пояснил я лениво.– Буду у палат государевых, им и извещу Иоанна Васильевича, что прибыл, мол, да не просто, а с радостной вестью.

Смотрю, а по лицу подьячего уже и пот потек, и не кап¬лями, а целыми ручейками. Не иначе как я своей цели не просто достиг – перескочил родимую. Пора назад пово¬рачивать, в смысле снова успокаивать, а то как бы чего не вышло.

–  Особого зла я на тебя не держу,– напомнил еще раз,– Чай, не по своей воле ты меня поймал – службу го¬судареву исполнял, да не просто так – с пониманием, с усердием, да еще и с выдумкой. И про обоз купеческий, как приманку для татей, тоже славно. Сам придумал или подсказал кто?

– Сам,– расслабился подьячий и вытер пот рукавом. Значит, пришел в себя.

–  Это хорошо, что сам,– одобрительно заметил я,– Такие людишки Иоанну Васильевичу ох как нужны. А что худороден, так это не беда. Сам ведаешь, разных он приве¬чает. По нынешним временам худородство, если помыс¬лить, не в упрек, а в похвалу. Иной родом из именитых, а копнешь в душе – гниль одна да желчь ядовитая на госу¬даря нашего. Сказывал мне про таковских Григорий Лу¬кьянович,– Это я уже так, на всякий случай напомнил, а то вдруг позабудет про мое знакомство с Малютой.

Совсем расслабился Митрофан Евсеич. Улыбается, го¬ловой кивает в такт моим словам.