– Тут мы разделяемся. Вы следуете дальше, как и договаривались, – обратился он к талибам, – а ты, – он глянул на водителя микроавтобуса, – поедешь этой дорогой, – прозвучал приказ, и острие карандаша указало в сторону границы с Ираном. – Там мы вновь встретимся. – Карандаш поставил еле заметную точку на карте у самой границы.

Луч фонарика дернулся, на мгновение осветив плотно стоявшие в салоне микроавтобуса музейные контейнеры с русскими надписями. Когда рогатый месяц выглянул из-за горного хребта, романтический ночной пейзаж уже обезлюдел. О машинах напоминал только далекий приглушенный гул двигателей грузовиков. Ожили примолкнувшие было цикады. Но теперь уже их стрекот звучал надрывно и тревожно.

* * *

В костер легла целая вязанка хвороста, ломкая, высохшая на солнце до «состояния пороха». Огонь мгновенно охватил ее, взмыл под самый потолок пещеры. В воздух поднялся целый сноп искр. Горбоносый талиб отпрянул от адского пламени и принялся тереть ладонями опаленную дымящуюся бороду. Его приятели зычно захохотали. Ахмуд неодобрительно посмотрел на горбоносого: мол, поленился разделить вязанку, вот и получил.

Невдалеке от костра, на разостланных в несколько слоев старых коврах, стояло незамысловатое, но обильное угощение. Боевики днем обходились лепешками, соленым сыром, родниковой водой, но ужинать привыкли основательно. Жаренный целиком на вертеле баран красовался на почетном месте – прямо посередине. Его уже основательно обструганные бандитскими ножами ноги тощими костями торчали кверху. Лепешки из пшеничной муки тонкого помола высились башнями по углам ковра. Нарезанное тонкими длинными полосками вяленое мясо было свалено пирамидой на капустных листьях. Курага, изюм, финики и инжир соседствовали с охапками свежей зелени. Прохладная вода покоилась в высоких глиняных кувшинах. Дымились в мисках острые соусы. В жарком воздухе довольно тесной пещеры смешались запахи пряностей, фруктов, давно не мытых мужских тел и сладковатый аромат анаши. Лишенные религией права пить спиртное, талибы не отказывали себе в удовольствии покурить «травку», ведь в Коране пророк о ней не упоминал.

На самые изысканные части жареного барана никто из рядовых талибов не претендовал. Обычно глаза и гениталии подавались самому уважаемому – Абу Джи Зараку, но сегодняшней ночью предводителя в пещерном городе не было, а его заместитель Ахмуд не решался сам завладеть ими. Горбоносый, чтобы загладить свою вину перед командиром, страдающим теперь от жара гигантского костра, подобострастно предложил:

– Уважаемый Ахмуд, – и красноречиво ткнул широким ножом в оскалившуюся голову жареного барана, а затем под хвост.

Другие бандиты тут же поддержали предложение. Вскоре на тарелке у Ахмуда подрагивали глаза и аппетитно поблескивали запеченной корочкой бараньи гениталии. Его соратники по джихаду и вовсе обходились без посуды: ели руками и с ножей. Автоматы и другое оружие покоились на самодельной деревянной стойке в глубине пещеры, подальше от костра. Гигант с раскосыми глазами и нетипичным для здешних мест плоским лицом потянулся к охапке зелени. Забросил в рот пригоршню базилика и, чавкая, пожелал:

– Пусть сила животного перейдет к тебе, Ахмуд.

Горбоносый глупо хихикнул, блеснув железным зубом. Он уже насытился мясом, хлебом с подливками, а потому его и потянуло на сладкое. Волосатая рука зависла над сушеными фруктами. Талиб никак не мог решить, что лучше всего сочетается с крепкой анашой. Наконец остановил свой выбор на янтарно-матовой кураге. Он старательно выбирал самые лучшие дольки, определяя их на ощупь. Жесткие не брал, а только мягкие и упругие.

Горбоносый лениво перевел взгляд, когда что-то больно ткнулось ему в запястье. Думал, что кто-то решил полакомиться сладким и наколоть сушеный абрикос острым ножом.