Р о м и н. С сильным, конечно.

Л а р ц е в. Значит, немцы хорошо дрались?

Р о м и н. Расхваливание врага — военное преступление.

Л а р ц е в. Гм… Последний вопрос: вы считаете преступным, что Леонтьев помогал семье Грекова?

Р о м и н. Что вы меня экзаменуете? Я вам докладываю наши материалы, а вы мне задаете какие-то странные вопросы, товарищ полковник! Извините, но с такими вопросами можно далеко зайти, товарищ Ларцев, если прямо говорить!..

М а л и н и н. Гм… Давайте, однако, ближе к делу. Григорий Ефремович, ты хотел говорить с этой немкой. Товарищ Ромин, приведите ее сюда.

Р о м и н, кивнув головой, уходит.

(Озираясь, почти шепотом.) Ты с ума спятил! Ведь не маленький, видишь, что это за птица! Разве можно с ним так говорить? Да он и тебя возьмет на карандаш: это же карьерист!..

Л а р ц е в. А, карьерист? Спасибо, что хоть поздно, а сказал.

М а л и н и н. Вот возьмет да и пошлет «телегу» на нас обоих министру… (Снова озирается.) Знаешь, что нам будет — тебе за то, что говорил, а мне за то, что слушал и молчал?..

Л а р ц е в. А ты не молчи. Крой меня вовсю!

М а л и н и н. Крыть-то нечем… И молчать нельзя! Эх, Гриша, какой ты все-таки негибкий! Вроде моей Маши. Послушай, я ведь тебе, как старому другу… Надо же учитывать обстановку…

Л а р ц е в. Обстановку? Эх, не знай я тебя почти тридцать лет, не знай я, как Максим Малинин один на трех диверсантов ходил, как на Украине, когда мы батьку Ангела брали, меня, раненого, на себе под пулеметным огнем вытащил, — я бы тебе в рожу плюнул! Ты что, готов на арест Леонтьева, чтобы Ромину угодить? Чтобы он на тебя «телегу» не послал? Ты прямо говори! Боишься? Ромина боишься, орел?

М а л и н и н. Боюсь. Только дело не в Ромине. Не только в Ромине, точнее сказать. Дело ведь и в существе самого дела, Григорий!.. Скажешь, не так? Ну, что же ты замолчал?

Л а р ц е в. Видел я этого Леонтьева, не верится, что он… И эти материалы, о которых говорил Ромин, — они ведь тоже говорят за Леонтьева, а не против него, по совести говоря. Доверие выше подозрения, Малинин, выше!..

М а л и н и н. Да, но улики…

Л а р ц е в. Улики, не спорю. Но за ними стоит живой человек, коммунист, боевой офицер! Как же можно об этом забывать, не принять это во внимание?!. Как можно забывать, что любой арест — это не только арест Иванова или Леонтьева, но еще и удар, тяжелый удар по его семье, по его друзьям, что это расходится, как круги по воде!.. И что арест невиновного не только его личное несчастье, но и несчастье для общества, в котором это могло произойти!..

М а л и н и н (подходя и обнимая Ларцева). Да, я погляжу, ты все такой же. И тогда, в тридцать седьмом, ты говорил о том же… И приказом наркома вылетел на Север…

Л а р ц е в. А чем кончил этот нарком?..

Входят  Р о м и н  и  А н н а  В е л ь м у т, пожилая немка со следами былой красоты на лице. Она совершенно спокойна и держится с полным достоинством.

Л а р ц е в. Здравствуйте, Анна Вельмут. Садитесь.

В е л ь м у т.