|
Он сидел пред отцом (как сиживал и раньше) – без тела, но в теле (вот странность-то!): за окнами его кабинета, в совершеннейшей темноте, раздавалось громкое бормотание: турн-турн-турн. То летоисчисление бежало обратно. – «Да какого же мы летоисчисления?» Но Сатурн, Аполлон Аполлонович, расхохотавшись, ответил: – «Никакого, Коленька, никакого: времяисчисление, мой родной, – нулевое…» Ужасное содержание души Николая Аполлоновича беспокойно вертелось (там, в месте сердца), как жужжавший волчок: разбухало и ширилось; и казалось: ужасное содержание души – круглый ноль – становилось томительным шаром; казалось: вот логика – кости разорвутся на части. Это был Страшный Суд. – «Ай, ай, ай: что ж такое «я есмь»?» – «Я есмь? Нуль…» – «Ну, а нуль?» – «Это, Коленька, бомба…» Николай Аполлонович понял, что он – только бомба; и лопнувши, хлопнул: с того места, где только что возникало из кресла подобие Николая Аполлоновича и где теперь виделась какая-то дрянная разбитая скорлупа (вроде яичной), бросился молниеносный зигзаг, ниспадая в черные, эонные волны… ____________________ Николай Аполлонович тут очнулся от сна; с трепетом понял он, что его голова лежит на сардиннице. И вскочил: страшный сон… А какой? Сон не припомнился; детские кошмары вернулись: П?пп П?ппович П?пп, распухающий из комочка в громаду, видно там до времени приутих – в сардинной коробочке; стародавние детские бреды возвращались назад, потому что - – П?пп П?ппович П?пп, комочек ужасного содержания, есть просто-напросто партийная бомба: там она неслышно стрекочет волосинкой и стрелками; П?пп П?ппович П?пп будет шириться, шириться, шириться. И П?пп П?ппович П?пп лопнет: лопнет все… – «Что я… брежу?» В голове его опять завертелось с ужасающей быстротою: что ж делать? Остается четверть часа: повернуть еще ключ? Ключик он еще повернул двадцать раз; и двадцать раз что-то хрипнуло там, в жестяночке: стародавние бреды на краткое время ушли, чтобы утро осталося утром, а день остался бы днем, вечер – вечером; на исходе же ночи никакое движение ключика нижнего не отсрочит: будет что-то такое, отчего развалятся стены, пурпуром освещенные небеса разорвутся на части, смешавшись с разбрызганной кровью в одну тусклую, первозданную тьму. //-- Конец пятой главы --// ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой рассказаны происшествия серенького денька За ним повсюду Всадник Медный С тяжелым топотом скакал. [261 - Эпиграф – из поэмы Пушкина «Медный Всадник» (V, 148).] А. Пушкин Вновь нащупалась нить его бытия Было тусклое петербургское утро. Вернемся же к Александру Ивановичу; Александр Иванович проснулся; Александр Иванович приоткрыл слипавшиеся глаза: бежали события ночи – в подсознательный мир, нервы его развинтились; ночь для него была событием исполинских размеров. Переходное состояние между бдением и сном его бросало куда-то: точно с пятого этажа выскакивал он чрез окошко; ощущения открывали ему в его мире вопиющую брешь; он влетал в эту брешь, проносясь в роящийся мир, о котором мало сказать, что в нем нападали субстанции, подобные фуриям [262 - Фурии (Эринии, Эвмениды) – у древних греков и римлян – богини проклятия и мщения за прегрешения против богов, кровных родственников и обычаев. |
