|
Они летели по улице: – «Но позвольте, Николай Аполлонович», – не унимался взволнованный и разобиженный Дудкин, – «вы согласитесь, что теперь без объяснения нам расстаться нельзя…» – «Больше нам не о чем говорить», – сухо отрезал Николай Аполлонович из-под ухарски загнутой шляпы. – «Объяснитесь толковее», – настаивал в свою очередь Александр Иванович. Обида и беспокойное изумление изобразились в дергавшихся чертах; изумление, скажем мы от себя, было тут неподдельным, и столь неподдельным, что Николай Аполлонович Аблеухов неподдельность того изумления вопреки рассеянью гнева не мог не заметить. Он обернулся и без прежней запальчивости, но с какою-то плаксивою злостью затараторил стремительно: – «Нет, нет, нет!… О чем еще там объясняться?… И не смейте оспаривать… Сам я вправе потребовать величайшей отчетливости… Сам-то я ведь страдаю, не вы, не товарищ ваш…» – «Что?… Да что же?» – «Передать узелок…» – «Ну?» – «Без всякого предупреждения, объяснения, просьбы…» Александр Иванович густо весь покраснел. – «И потом в воду кануть… Чрез какое-то под ставное лицо угрожать мне полицией…» Александр Иванович при этом незаслуженном обвинении нервно дернулся к Аблеухову: – «Остановитесь: какая полиция?» – «Да, полиция…» – «О какой вы полиции?… Что за мерзость?… Что за намеки?… Кто из нас невменяем?» Но Николай Аполлонович, чья плаксивая злость перешла снова в ярость, прохрипел ему в ухо: – «Я бы вас», – раздался его хрип (оскаленный рот улыбался, казалось: кусая, кидался на ухо)… – «Я бы вас… вот сейчас – вот на этом вот месте: я бы… я… среди белого дня в назидание этой вот публике, Александр Иванович, мой милейший…» (он путался)… Там вон, там… - Из того резного окошка того глянцевитого домика в летний вечер июльский на закат жевала губами все какая-то старушоночка (– «Я бы вас…», – донеслось откуда-то издали до Александра Ивановича); с августа затворилось окошко и пропала старушка; в сентябре вынесли глазетовый гроб; за гробом шла кучка: господин в потертом пальто и в фуражке с кокардою; с ним – семеро белобрысых мальчат. Был гроб заколочен. (– «Да-с, Александр Иванович, да-с», – донеслось откуда-то до Александра Ивановича). После в дом зашныряли картузы и обшваркали лестницу; говорили, будто бы за стенами там фабрикуют снаряды; Александр Иванович знал, что тот самый снаряд принесен был сперва к нему на чердак – из этого домика. И тут вздрогнул невольно. Как странно: возвращенный грубо к действительности (странный он был человек: думал о домике в то самое время, когда Николай Аполлонович кидал ему свои фразы…) – ну, так вот: из невнятного бреда сенаторского сынка о полиции, решительном и бесповоротном отказе, Александр Иванович понял – «Слушайте», – сказал он, – «немногое, что мне понятно, в вашей речи понятно, это – вот только что: весь вопрос в узелке…» – «О ней, разумеется: вы мне собственноручно передали ее на хранение». |
