|
– «Нечего нам объясняться: разве не видите, что весь разговор наш топчется вокруг да около одного и того же: сказка про белого бычка, да и только…» – «И я замечаю… И все-таки: вы тут заладили – затвердили о каком-то насилии, я вот припомнил: и до меня дошли слухи – тогда, летом…» – «О насильственном поступке, который вы нам предложили: так вот это намерение исходило, как кажется, не от нас, а от вас!» Александр Иванович вспомнил (особа все тогда ему рассказала в трактирчике, подливая ликеру): Николай Аполлонович Аблеухов чрез какое-то подставное лицо предложил им тогда собственноручно с отцом; помнится, что особа тогда говорила с отвратным спокойствием, прибавляя, однако, что партии остается одно: предложение отклонить; необычность намеренья, неестественность в выборе жертвы и оттенок цинизма, граничащий с гнусностью, – все это отозвалось на чувствительном сердце Александра Ивановича приступом жесточайшего омерзения (Александр Иванович был тогда пьян; и так вся беседа с Липпанченко представлялась впоследствии лишь игрой захмелевшего мозга, а не трезвой действительностью): это все он и вспомнил теперь: – «И признаться…» – «Требовать от меня», – перебил Аблеухов, – «что я… чтобы я… собственноручно…» – «Вот-вот…» – «Это гадко!» – «Да – гадко: и, так сказать, Николай Аполлонович, я тогда не поверил… Поверь я, вы упали тогда бы… во мнении партии…» – «Так и вы считаете гадостью?» – «Извините: считаю…» – «Вот видите! Сами же вы называете это гадостью; и вы сами же, стало быть, приложили к гадости руку?» Что-то такое взволновало вдруг Дудкина: дернулась нежнейшая шея: – «Постойте…» И, ухватившись дрожащей рукою за пуговицы итальянской накидки, так и впился он глазами в какую-то постороннюю точку: – «Не заговаривайтесь: мы вот тут упрекаем друг друга, между тем мы оба согласны…», – с удивлением перевел он глаза на глаза Аблеухова, – «в наименовании поступка… Ведь подлость?» Николай Аполлонович вздрогнул: – «Ну, конечно же подлость!…» Они помолчали… – «Видите, оба согласны мы…» Николай Аполлонович, достав из кармана платок, остановился, обтирая лицо. – «Это меня удивляет…» – «И меня…» С недоумением они поглядели друг другу в глаза. Александр Иванович (он теперь позабыл, что его трясет лихорадка) опять протянул свою руку и дотронулся пальцем до края итальянской накидки: – «Чтоб распутать весь этот узел, ответьте же мне вот на чт?: обещая собственноручно (и так далее)… – Обещание это не от вас исходило?…» – «Нет! Нет же!» – «И к такому убийству, стало быть, непричастны вы мыслью, я так спрашиваю потому, что мысль иногда невзначай выражается непроизвольными жестами, интонацией, взглядами, – даже: дрожанием губ…» – «Нет же, нет… то есть…», – спохватился Николай Аполлонович, тут же он спохватился, что вслух спохватился о каком-то своем подозрительном мысленном ходе; и спохватившейся вслух, покраснел; и – стал объясняться: – «То есть я отца не любил… И, кажется, я не раз выражался… Но чтобы я?… Никогда!» – «Хорошо, я вам верю». |
