|
– «Странно…» Странно: разговор происходил у того самого домика, где бомба возникла: бомба-то, ставши умственной, описала правильный круг, так что речь о бомбе возникла в месте возникновения бомбы. – «Тише же, Николай Аполлонович: непонятно мне, признаться, волнение ваше… Вы вот меня оскорбляете: чт? же вы видите предосудительного в поступке моем?» – «Как чт??» – «Да, чт? подлого в том, что партия», – слова эти произнес шепоточком он, – «вас просила до времени поберечь узелок? Вы же сами были согласны? И – все тут… Так что если вам неприятно у себя узелочек, то ничего мне не стоит за узелком забежать…» – «Ах, оставьте, пожалуйста, эту мину невинности: если бы дело касалось одного узелка…» – «Тсс! Потише: нас могут услышать…» – «Одного узелка, – то… я бы вас понял… Не в этом дело: не притворяйтесь несведущим…» – «В чем же дело?» – «В насилии». – «Насилия не было…» – «В организованном сыске…» – «Насилия, повторяю же, не было: вы согласились охотно; что ж касается сыска, то я…» – «Да, тогда – летом…» – «Что летом?» – «В принципе я соглашался, или, верней, предлагал, и… пожалуй… я дал обещание, предполагая, что принуждения никакого не может тут быть, как и нет принуждения в партии; а если тут у вас принуждение, то – вы просто-напросто шаечка подозрительных интриганов… Ну, что ж?… Обещание дал, но разве я думал, что обещание не может быть взято обратно…» – «Постойте…» – «Не перебивайте меня: разве я знал, что самое предложение они истолкуют так: так повернут… И мне – это предложат…» – «Нет, постойте: я все-таки вас перебью… Это вы о каком обещании? Выражайтесь точнее…» Александру Ивановичу тут смутно припомнилось что-то (как, однако, он все позабыл!). – «Да, вы о том обещании?…» Вспомнилось, как однажды в трактирчике сообщила особа ему (мысль об этой особе заставила его пережить неприятное что-то) – особа, то есть Николай Степаныч Липпанченко, – ну, так вот: сообщила, что будто бы Николай Аполлонович – фу!… Не хочется вспоминать!… И он быстро прибавил: – «Так ведь я не о том, так ведь дело не в том». – «Как не в том? Вся суть – в обещании: в обещании, истолкованном бесповоротно и подло». – «Тише, тише, Николай Аполлонович, что тут по-вашему подлого? И где – подлость?» – «Как где подлость?» – «Да, да, да: где? Партия вас просила до времени поберечь узелок… Вот и все…» – «Это по-вашему все?» – «Все…» – «Бели б дело касалось узелка, то я бы вас понял: но извините…» И махнул он рукой. – «Нечего нам объясняться: разве не видите, что весь разговор наш топчется вокруг да около одного и того же: сказка про белого бычка, да и только…» – «И я замечаю… И все-таки: вы тут заладили – затвердили о каком-то насилии, я вот припомнил: и до меня дошли слухи – тогда, летом…» – «О насильственном поступке, который вы нам предложили: так вот это намерение исходило, как кажется, не от нас, а от вас!» Александр Иванович вспомнил (особа все тогда ему рассказала в трактирчике, подливая ликеру): Николай Аполлонович Аблеухов чрез какое-то подставное лицо предложил им тогда собственноручно с отцом; помнится, что особа тогда говорила с отвратным спокойствием, прибавляя, однако, что партии остается одно: предложение отклонить; необычность намеренья, неестественность в выборе жертвы и оттенок цинизма, граничащий с гнусностью, – все это отозвалось на чувствительном сердце Александра Ивановича приступом жесточайшего омерзения (Александр Иванович был тогда пьян; и так вся беседа с Липпанченко представлялась впоследствии лишь игрой захмелевшего мозга, а не трезвой действительностью): это все он и вспомнил теперь: – «И признаться…» – «Требовать от меня», – перебил Аблеухов, – «что я… чтобы я… собственноручно…» – «Вот-вот…» – «Это гадко!» – «Да – гадко: и, так сказать, Николай Аполлонович, я тогда не поверил… Поверь я, вы упали тогда бы… во мнении партии…» – «Так и вы считаете гадостью?» – «Извините: считаю…» – «Вот видите! Сами же вы называете это гадостью; и вы сами же, стало быть, приложили к гадости руку?» Что-то такое взволновало вдруг Дудкина: дернулась нежнейшая шея: – «Постойте…» И, ухватившись дрожащей рукою за пуговицы итальянской накидки, так и впился он глазами в какую-то постороннюю точку: – «Не заговаривайтесь: мы вот тут упрекаем друг друга, между тем мы оба согласны…», – с удивлением перевел он глаза на глаза Аблеухова, – «в наименовании поступка… Ведь подлость?» Николай Аполлонович вздрогнул: – «Ну, конечно же подлость!…» Они помолчали… – «Видите, оба согласны мы…» Николай Аполлонович, достав из кармана платок, остановился, обтирая лицо. |
