|
Верх пролетки стремительно уносился в глубь улицы: как улица изменилась, – как и ее изменили эти суровые дни! Ветер от взморья рванулся: посыпались последние листья; больше листьев не будет до месяца мая; скольких в мае не будет? Эти павшие листья воистину – последние листья. Александр Иванович все знал наизусть: будут, будут кровавые, полные ужаса дни; и потом – все провалится; о, кружитесь, о, вейтесь, последние, ни с чем не сравнимые дни! О, кружитесь, о, вейтесь по воздуху вы, – последние листья! Опять праздная мысль… Рука помощи – «Так он был на балу?» – «Да, он был…» – «Разговаривал с вашим батюшкой…» – «Вот именно: упоминал и о вас…» – «После встретился в переулке?…» – «И увел в ресторанчик». – «И назвался?…» – «Морковиным…» – «Абракадабра!» ____________________ Когда Александр Иванович Дудкин, оторвавшийся от созерцания вьющихся листьев, наконец вернулся к действительности, то он понял, что Николай Аполлонович, забегая вперед, даже с несвойственной ему живостью растараторился донельзя; жестикулировал он; наклонял низко профиль с неприятным оскалом разорвавшегося рта, напоминая трагическую, античную маску, не сочетавшуюся с быстрой вертлявостью ящера в одно согласное целое: словом, выглядел он попрыгунчиком с застывшим лицом. Александр Иванович изредка лишь вставлял замечания: – «И при этом он говорил про охранку?» – «И охранкой пугал…» – «Утверждая, что такое запугивание в плане партии и это партия одобряет?…» – «Ну да, одобряет…» – с некоторым раздражением твердил Николай Аполлонович и, краснея, пытался осведомиться: – «Сами же вы, помнится, тогда говорили, что партийные предрассудки…» – «Чт? такое я говорил?» – строго вспыхнул и Дудкин. – «Помнится, говорили вы, что партийные предрассудки низов не разделяются верхом, которому служите…» – «Вздор!» – и Дудкин тут корпусом дернулся: и в волнении все усиливал шаг. Николай Аполлонович в свою очередь хватал его за руки с тенью слабой надежды, отвечая на вопросы, как школьник, и неестественно улыбаясь. Наконец, улучив вновь минуту, продолжал он свои излияния о событиях этой ночи: о бале, о маске, о бегстве по залу, о сидении на приступочке черного домика, о подворотне, записочке; наконец, – о поганом трактирчике. Это был подлинный бред. Абракадабра все перепутала; все они давно уже посходили с ума, если только то, губящее безвозвратно, не существует в действительности. ____________________ С улицы покатились навстречу им черные гущи людские: многотысячные рои котелков вставали как волны. С улицы покатились навстречу им: лаковые цилиндры; поднимались из волн как пароходные трубы; с улицы запенилось в лица им: страусовое перо; блинообразная фуражка заулыбалась околышем; и были околыши: синие, желтые, красные. Отовсюду выскакивал преназойливый нос. Носы протекали во множестве: нос орлиный и нос петушиный; утиный нос, курий; и так далее, далее…; нос был свернутый набок; и нос был вовсе не свернутый: зеленоватый, зеленый, бледный, белый и красный. |
