|
Ах да нет: с высокими каблуками». И шуршали, падая, юбки: полетел на постель через стол розовый кимоно… М?врушка путалась: М?врушка опрокинула стул… – «Нет, не так, а потуже: еще потуже… У вас не руки – обрубки… Где подвязки – а, а? Сколько раз я вам говорила?» И закракал костью корсет: а дрожащие руки все никак не могли уложить на за тылке ночи черные кос… Софья Петровна Лихутина с костяною шпилькой в зубах закосила глазами: закосила глазами она на письмо; на письме же четко была сделана надпись: Николаю Аполлоновичу Аблеухову. Что она «его» завтра встретит на балу у Цукатовых, будет с ним говорить, передаст вот письмо, – это было и страшно, и больно: роковое тут что-то – нет, не думать, не думать! Непокорная черная прядь соскочила с затылка. Да, письмо. На письме же четко стояло: Николаю Аполлоновичу Аблеухову. Странно только вот что: этот почерк был почерк Липпанчен-ко… Что за вздор! Вот она уже в шерстяном черном платье с застежкою на спине пропорхнула из спальни: – «Ну, идемте, идемте же… Кстати, это письмо… От кого?…» – «Ну, не надо, не надо: готова я». Для чего так спешила на митинг? Чтоб дорогой выведывать, спрашивать, добиваться? А что спрашивать? У подъезда столкнулись они с хохлом-малороссом Липпанченко: – «Вот так так: вы куда?» Софья Петровна с досадою замахала и плюшевой ручкой и муфточкой: – «Я на митинг, на митинг». Но хитрый хохол не унялся: – «Прекрасно: и я с вами». Варвара Евграфовна вспыхнула, остановилась: и уставилась в упор на хохла. – «Я вас, кажется, знаю: вы снимаете номер… у Манпонши». Тут бесстыдный хитрый хохол пришел в сильнейшее замешательство: запыхтел вдруг, запятился, приподнял свою шапку, отстал. – «Кто, скажите, этот неприятный субъект?» – «Липпанченко». – «Ну и вовсе неправда: не Липпанченко, а грек из Одессы: Маврокордато; он бывает в номере у меня за стеной: не советую вам его принимать». Но Софья Петровна не слушала. Маврокордато, Липпанченко – все равно… Письмо, вот, письмо… Б лагороден, строен, бледен!… Они проходили по Мойке. Слева от них трепетали листочками сада последнее золото и последний багрец; и, приблизившись ближе, можно было бы видеть синичку; а из сада покорно тянулась на камни шелестящая нить, чтобы виться и гнаться у ног прохожего пешехода и шушукать, сплетая из листьев желто-красные россыпи слов. – «Уууу-ууу-ууу…» – так звучало в пространстве. – «Вы слышите?» – «Что такое?» ____________________ – «Ууу-ууу». ____________________ – «Ничего я не слышу…» А тот звук раздавался негромко в городах, лесах и полях, в пригородных пространствах Москвы, Петербурга, Саратова. Слышал ли ты октябрёвскую эту песню тысяча девятьсот пятого года? Этой песни ранее не было; этой песни не будет… – «Это, верно, фабричный гудок: где-нибудь на фабриках забастовка». Но фабричный гудок не гудел, ветра не было; и безмолвствовал пес. |
