|
– С. 275, 618). Образ Николая Аполлоновича («Н. А. А.») в стихах Варвары Евграфовны соотносится и с князем Мышкиным в «Идиоте» – стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный…» цитируется в романе Достоевского (ч. 2, гл. VII) применительно к Мышки-ну, с соответствующей заменой инициалов (вместо «A. M. D.» – «Н. Ф. Б.», т. е. Настасья Филипповна Барашкова) (Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: В 30-ти т.– Л., 1973.– Т. 8.– С. 209). Н. Пустыгина в своем исследовании цитатного слоя в «Петербурге» соотносит также первую строку комментируемых стихов со строкой «Смуглолиц, высок и прям» из стихотворения Н. А. Некрасова «Влас» (1855) (Тр. по русской и славянской филологии. XXVIII. Литературоведение, с. 91).] Вот, вот он: Революционер известный, Хоть аристократ, Но семьи своей бесчестной Лучше во сто крат. Вот, он, пересоздаватель гнилого строя, которому она (скоро, скоро!) собирается предложить гражданский брак по свершении им ему предназначенной миссии, за которой последует всеобщий, мировой взрыв: тут она захлебнулась (Варвара Евграфовна имела обычай слишком громко заглатывать слюни). – «Чт? такое?» – «Ничего: мне пришел в голову один идейный мотив». Но Софья Петровна не слушала больше: неожиданно для себя она повернулась и увидела, что там, там, на дворцовом выступе в светло-багровом ударе последних невских лучей, как-то странно повернутый к ней, выгибаясь и уйдя лицом в воротник, отчего скатывалась с него студенческая фуражка, стоял Николай Аполлонович: ей казалось, что он неприятнейшим образом улыбался и во всяком случае представлял собой довольно смешную фигуру: запахнув-шись в шинель, он казался и сутулым, и каким-то безруким с пренелепо плясавшим по ветру шинельным крылом; и, увидев все то, головку она повернула стремительно. Долго еще простоял он, изогнувшись, улыбался неприятнейшим образом и во всяком случае представлял собой довольно смешную фигуру безрукого с так нелепо плясавшим в ветре шинельным крылом на пятне багрового закатного косяка. Но во всяком случае на нее не глядел он: разве можно было с его близорукостью рассмотреть удалявшиеся фигурки; сам с собой он смеялся и глядел далеко-далеко, будто дальше, чем следует, – туда, куда опускались островные здания, где они едва протуманились в багровеющем дыме. А она – ей хотелось заплакать: ей хотелось, чтоб муж ее, Сергей Сергеич Лихутин, подойдя к этому подлецу, вдруг ударил его по лицу кипарисовым кулаком и сказал по этому поводу свое честное, офицерское слово. Немилосердный закат посылал удар за ударом от самого горизонта; выше шла неизмери-мость розовой ряби; еще выше мягко так недавно белые облачка (теперь розовые) будто мелкие вдавлины перебитого перламутра пропадали во всем бирюзовом; это все бирюзовое равномерно лилось меж осколков розовых перламутров: скоро перламутринки, утопая в высь, будто отходя в океанскую глубину, – в бирюзе погасят нежнейшие отсветы: хлынет всюду темная синь, синевато-зеленая глубина: на дома, на граниты, на воду. И заката не будет. Конт-конт-конт! Лакей подал суп. Перед тарелкой сенатора предварительно из прибора поставил он перечницу. Аполлон Аполлонович показался из двери в своем сереньком пиджачке; так же быстро уселся он; и лакей снял уж крышку с дымящейся супницы. Отворилась левая дверь; стремительно в левую дверь проскочил Николай Аполлоно-вич в застегнутом наглухо мундире студента; у мундира топорщился высочайший (времен императора Александра Первого) воротник. |
