– Все это совершенно ясно, – не скрывая раздражения, заметил Пэнки, – однако, господа, не пора ли вам начать предпринимать кое‑что и самим?

– Что вы имеете в виду? – надменно выпрямился То‑кимура.

– Например, атомную энергетику. Кстати, она вскоре понадобится вам для иного… Ещё – геотермические станции, приливные, волновые и прочие.

– Наши инженеры прилежно занимаются этими вопросами, Пэнки‑сан, – улыбнулся Ито, – но три четверти населения нашей страны не хотят атомных электростанций на своих маленьких островах. Согласитесь, их можно понять.

– Понять можно, – кивнул Пэнки, – как, впрочем, можно пытаться понять любое глупое предубеждение, однако вас, господа, в этой ситуации понять трудно. В прошлом следует искать не пепел, а огонь…

– Память Хиросимы и Нагасаки в Японии ещё слишком жива и болезненна, господин Пэнки, – тихо сказал Ито. – Пожалуй, нам не стоит касаться этого вопроса.

– Не полагал, что вы столь сентиментальны, Ито. Тогда была война. На войне, как известно, все средства хороши, если ведут к победе. Чистая случайность, что первую атомную бомбу сконструировали американцы. Смешно было бы не применить её, раз война ещё шла. А могло быть совершенно иначе… Кстати, ваши учёные тоже работали в этом направлении…

Ито молитвенно сложил руки:

– Но первыми жертвами атома стали японцы. Сотни тысяч японцев, и не солдат, господин Пэнки, – детей, женщин, стариков. Нет, вам, конечно, не понять, что означают для японцев, для нас всех, – Ито ударил себя в грудь, – Хиросима и Нагасаки…

– Перестаньте кликушествовать, – резко сказал Пэнки. – Предоставьте это так называемым борцам за мир, в крайнем случае – вашим парламентариям. Мы деловые люди. Чтобы успокоить ваши патриотические позывы, могу заверить: я лично сожалею, что две первые атомные бомбы разорвались в вашей стране. Я предпочёл бы иные цели. Надеюсь, это ещё впереди… Однако я всегда предпочитаю ясность. Взгляните на предмет нашего спора с иной стороны: что такое жертвы двух первых атомных бомбардировок на фоне общего числа жертв Второй мировой войны? Или ещё так: разве число жертв во время бомбардировок Токио не превышает намного жертвы Хиросимы и Нагасаки? Полагаю, что Токимура, как бывший военный, согласится со мной.

– Как бывший военный, может быть, – но только тридцать лет назад, – медленно произнёс Токимура, – как японец – никогда… Хиросима и Нагасаки – величайшие преступления на совести Америки. И такими останутся навсегда. Простить это невозможно.

– И незачем, – холодно усмехнулся Пэнки. – Повторяю, я всегда предпочитаю ясность, особенно в отношениях с партнёрами и друзьями. А мы ведь не только партнёры, Токимура. Вы хорошо знаете, что я не американец. Судьбе было угодно, чтобы после войны я оказался в Америке и стал тем, чем стал. Но я был и остался немцем. У вас, Токимура, нет, не было и не будет друзей и союзников более верных, чем мы, немцы. На Земле только два великих народа, которым принадлежит будущее. Мы – на Западе, вы – на Востоке. Конечная цель у нас с вами одна. И мы её рано или поздно осуществим, хотя бы для этого пришлось сжечь в атомном пламени все города русских и американцев. Извините за отступление от нашей деловой беседы, но оно показалось мне необходимым, поскольку речь зашла об этом…

Ито взглянул вопросительно на Токимуру, и тот чуть заметно шевельнул веками.

– Вы прекрасно сформулировали общность наших идеалов, Пэнки‑сан, – начал с поклоном Ито.