Мише подошел последним. На щеке у него темнели два запекшихся пореза в виде креста — они навсегда врезались мне в память. Я опасался, как бы парень не набросился на меня, но он уже заткнул свой молоток за пояс, вне досягаемости левой руки. Я обменялся с ним рукопожатием, как с остальными, но не отпустил его руку.

— Насчет уважения, — сказал я. — Я капитан, а капитана должно уважать.

После этих слов я левой рукой высоко поднял ганшпуг, и, мне кажется, Мише даже не понял, что происходит. Первый удар сбил его с ног, а второй, думаю, убил. Второй удар я нанес, держа ганшпуг уже обеими руками.

Потом Жарден взял тело за ноги, а я за плечи, и мы бросили его за борт. Парень был, прямо скажем, не из жирных и, отягощенный весом молотка, сразу ушел под воду и скрылся из виду в считанные секунды. Я бы охотно швырнул за борт и ганшпуг тоже. Им я убил Мише и испанского офицера, и мне казалось, для одного ганшпуга этого вполне достаточно. Но на корабле нельзя так просто выбрасывать предметы, которые еще могут пригодиться, и потому я не выбросил.

Переживаю ли я из-за убийства Мише? Да, переживаю, но не так сильно, как из-за некоторых других своих поступков. Во-первых, он был пиратом. Получасом позже испанцы предали бы его суду и повесили через пять минут после вынесения приговора — и они имели полное право поступить так. На море нет иного закона, помимо воли капитана. Конечно, Жарден являлся капитаном «Розы», но он подчинялся мне.

Я надеялся, что испанцы решат мою проблему с Мише. В бою мы потеряли двух или трех человек (точную цифру уже не помню), но Мише к ним не относился. Просто так легла карта — и в результате получилось, что он погиб в том же сражении. Ну так что ж тут плохого?

Но самое главное — я должен был убить Мише. У меня не оставалось иного выбора. Будь мы командой обычного грузового судна, я бы приказал выпороть парня, вот и вся недолга. Но на пиратском корабле простой поркой или любым другим подобным наказанием не обойтись. Я признался в убийстве Мише, и одному Богу ведомо, как бы мне хотелось избежать такой необходимости, но Он перенес меня из моего времени в прошлое, и, если бы я снова оказался на «Розе» и Мише подошел ко мне для рукопожатия, я бы поступил точно так же. Мне просто пришлось бы.

Мы с Жарденом бросили монету, кому идти спать, а кому держать вахту, и я выиграл. Я велел разбудить меня в случае чего, ушел в капитанскую каюту и завалился на койку, где недавно спал испанский офицер. Постель была еще теплой. Вероятно, данное обстоятельство должно было бы меня беспокоить, да и мысль о Мише — тоже. Может статься, они меня беспокоили, но наверное я знаю одно: я заснул мертвым сном, едва коснувшись головой подушки.

Жарден разбудил меня перед самой моей вахтой. Он сказал:

— Я не хотел тревожить вас, капитан, но по правому борту приближается крупный корабль.

— Испанский?

Он пожал плечами:

— Как знать?

Я поднялся на ют и посмотрел на корабль. Он уступал размерами нашему галеону и шел без огней. Последнего обстоятельства было достаточно, чтобы испугать меня и любого другого, и я начал нервничать при мысли, что у меня нет никакого оружия, помимо кинжала. Потом штурвальный сказал:

— Он приближается к нам с момента, когда я заступил на вахту, капитан.

Эти слова решили дело. Я схватил Сикатриса и велел найти все оружие, отобранное у нас испанцами.

— Мне нужна моя сабля, — сказал я, — и все лишние пистоли, какие отыщешь. Остальные верни владельцам.

Затем я послал людей на мачту распустить парус. На другом корабле сделали то же самое, причем так быстро, что стало ясно: вахтенные там не кемарили на палубе.

И на том корабле стояла тишина.