Я хочу рассказать Лив Келлер о ней – о Джули. В первую очередь о Джули. Не как о персонаже из подкаста или сценария, а как о живом человеке. Хочу, чтобы эта женщина услышала ее смех – тот самый, из-за которого мы ее поддразнивали. Когда она смущалась, то пищала, как морская свинка, а когда не могла сдержать веселья – хохотала, как пьяный матрос с прокуренным голосом, хотя за всю жизнь не выпила ни капли алкоголя и никогда не притрагивалась к сигаретам. Я хочу, чтобы Лив – та самая Лив, которая назвала Джули роботом – поняла: Джули была кем угодно, но только не роботом. Напротив, она была самой жизнью. Неудержимой и жадной до всего нового. Все, что она делала, рождалось из внутреннего стремления к движению – телесному и умственному – и к опыту. Она хотела все попробовать. Все узнать.

Я хочу, чтобы Лив видела не только ее рыжие волосы, но каждую отдельную веснушку. И больше всего я хочу, чтобы она помогла мне. Да, несмотря на то, что я до сих пор не теряю надежду на то, что Джули жива. Но если она мертва… Если это так… если это действительно так, то ее место здесь, рядом с матерью.

Я никогда не признаюсь, но София права. Права в своих опасениях. Я едва справляюсь с последним испытанием, которое подкинула мне жизнь, – интервью с Лив Келлер. София права: я действительно стал непредсказуем, что делает меня уязвимым. И все же София пришла со мной. Пришла на кладбище, к могиле своей матери – туда, где я назначил встречу Лив Келлер, чтобы обсудить условия интервью. Я отвечу на ее вопросы, а она, в свою очередь, поможет мне понять, что случилось с моей дочерью.

Я прекрасно понимаю: она не может пообещать, что Джули найдется. Но хочу, чтобы она пообещала хотя бы приложить все силы, время, энергию – и желание докопаться до правды. Я хочу сказать ей все это – ясно, прямо, без запинок, без этих «э-э-э…» и «как его там», без провалов. Фразы уже выстроились в голове в нужной последовательности. Я делаю вдох. Открываю рот. Смотрю на Лив Келлер – она стоит напротив, в сером брючном костюме, с рыжими волосами, спадающими на плечи… а в следующую секунду – щелк! – и я слышу собственный голос, который срывается на крик и разносится среди могил:

– Готовь интубацию, кретин!

ЛИВ

– Мы не можем так поступить.

Лив ждала несколько часов, чтобы произнести эту фразу. За окном медленно сгущались сумерки, а она все сидела на краешке дивана, как взволнованная пациентка в ожидании врача. Даже пиджак не сняла, хотя пуговицы давили на живот, а пояс брюк впивался в талию. Глупый наряд, особенно в такую жару.

Лив смотрит на открытую дверь. На фоне ярко освещенного коридора вырисовывается мужской силуэт, который замирает, услышав ее голос. Еще секунду слышен звон ключей, а потом наступает тишина – тяжелая, как перед бурей. Наконец мужчина нажимает на выключатель, и в гостиной загорается свет.

– Значит, Новак отказался?

– Нет, Фил. – Лив неловко дергает пиджак, пытаясь немного ослабить давление на живот. – Это мы отказываемся. Так просто нельзя.

Фил тяжело вздыхает, проходит через комнату и садится рядом с Лив на диван. Обнимает за плечи, но она тут же сбрасывает его руку.

– У Новака деменция. Он болен.

– Тем лучше. – Фил рисует в воздухе воображаемый заголовок: – «На пороге смерти: страдающий деменцией Тео Новак в последний раз пытается раскрыть таинственное исчезновение своей дочери». Да это же готовая сенсация! Тянет на Пулитцера…

– Ты вообще понял, что я сказала? – Лив наконец сбрасывает с себя пиджак. – Я не могу брать у него интервью! К тому же мы отправили ему приглашение задолго до того, как записали выпуск.