– Вот теперь и перещеголяем.

– Надо было еще днем позвонить ему и сказать, что все отменяется.

– Подумай сама, Лив: почему мы должны отказываться от такой потрясающей возможности только потому, что она появилась чуть позже, чем мы рассчитывали?

Фил снова пытается ее обнять, и на этот раз она не сопротивляется – слишком устала. И дело не только в том, что Тео Новак вдруг раскричался посреди кладбища. Была еще его дочь, София. Пока обнимала отца, пытаясь успокоить его, она успела рассказать Лив, что он болен и на мели – потратил все состояние на лечение жены от рака, – что бо́льшую часть времени просто сидит в своей двухкомнатной квартире в Шпандау и безучастно смотрит в пустоту. И что она, София, не позволит превратить его в клоуна для их сомнительного подкаста.

И Лив согласна. Брать у Новака интервью было бы неправильно. Неважно даже, что спустя несколько минут он пришел в себя и совершенно внятно спросил, когда они начнут расследование.

– Повторяю: я не могу брать у него интервью.

– Ты и не будешь, – отвечает Фил, снимает очки и сжимает переносицу.

Лив уже собирается облегченно вздохнуть, но тут он добавляет:

– Мы сделаем не просто интервью, а самый настоящий репортаж.

Фил смотрит на нее, но будто сквозь нее, глаза сияют – видно, как рождается великая идея.

– Вот увидишь, репортаж будет бомбой! Разлетится по всем каналам! – Фил раскидывает руки и громко выдыхает, будто сам поражается масштабу своей задумки. – Мы будем теми, кто добьется справедливости спустя двадцать лет! Сделаем то, что не смогла полиция! Мы, Лив! Мы!

– Ты вообще слышишь, что я говорю? Даже если Новак выдержит интервью, мы ведь понятия не имеем, к чему все может привести. Его дочь рассказала, что раньше их осаждали репортеры и сумасшедшие – то якобы похитители, то женщины, которые уверяли, что они и есть Джули. Только вдумайся! Новак чуть было не потерял работу – совету директоров больницы не нравилось, что их главврач постоянно мелькает в прессе. Его отстранили аж на полтора года и вернули только тогда, когда стало ясно, что без него не справляются. А теперь еще болезнь, смерть жены… Все это не могло пройти бесследно, Фил.

Лив опускает взгляд.

«Вы обозвали моего отца “мистером Хайдом”, – сказала ей тогда дочь Новака. – И вы называете себя серьезной журналисткой? Вы вообще читали свое лицемерное письмо, прежде чем отправить? Про какую профессиональную этику вы там пишете? То, как вы говорите в подкасте о людях, – это просто отвратительно».

Дважды туше́. Лив не помнила, когда ей в последний раз было так стыдно. И за то письмо Тео, и за то, как у нее до сих пор невольно вздрагивает плечо каждый раз, когда кто-нибудь – в любом контексте – произносит имя Хайд.

Фил встает, идет на кухню, включает свет и начинает греметь стаканами и бутылками.

– Умирающему не отказывают в последнем желании.

– Да ну тебя! Ты сейчас серьезно?

– Отправляйся с ним на поиски улик, пересмотри дело заново – так, как никто не делал за последние двадцать лет. Добудь нам Пулитцера, Лив, – говорит Фил, разливает джин по бокалам, после чего делает большой глоток прямо из бутылки. – Я пока возьму на себя обычные выпуски, – продолжает он, возвращая бутылку на стол. – На следующей неделе у нас дело Владо Танески.