– Даже не знаю… – Лив откидывает со лба волосы.

Волосы… Вот оно что. Лив чувствует себя полной дурой. Конечно, она видела фотографии Джули Новак – и ее матери, и сестры, у всех троих одинаковый цвет волос… Но она постоянно смотрит фотографии; их так много, что со временем они слились в одну массу, в бесформенное озеро из лиц, в безликий пул стоковых изображений.

Подкаст выходит уже три года; каждую неделю они с Филом обсуждают новое дело. Три года – это сто сорок семь выпусков и десятки лиц, с которыми сталкиваешься во время подготовки. Лица жертв, преступников, родственников, а порой и следователей, если те играли важную роль в истории.

Еще неделю назад Лив была брюнеткой, и, только поймав на себе взгляд Тео Новака, она поняла, насколько не вовремя решила сменить имидж.

– Он наверняка решил, что я издеваюсь, – бормочет она.

Фил тем временем возвращается из кухни с двумя бокалами. Один протягивает Лив, вторым чокается с ней.

– Это наш шанс, Лив, – говорит он. – А теперь расслабься.

– Почему бы тебе не заняться этим расследованием? В конце концов, из нас двоих именно ты – профессиональный журналист. Ты этому учился, я – нет.

Фил фыркает от смеха:

– Во-первых, моя стажировка в газете была сплошным фарсом. А во-вторых – ты уже давно профессиональная журналистка, Лив! Ты три года расследуешь и документируешь уголовные дела для подкаста. Репортаж – это то же самое. Ну, может, масштаб побольше, ладно. Воспринимай это как вызов, как возможность вырасти и показать, на что ты способна. Пришло время сделать следующий шаг, Лив. Поверь мне, ты готова.

Фил звонко стукается с Лив бокалами и одним глотком опрокидывает половину джин-тоника. Лив машинально следует его примеру, выпивая все до капли, но чувство тревоги, которое с полудня не дает ей покоя, никуда не уходит.

ЛАРА

Итак, план.

Прежде всего дьявол не должен заподозрить, что я больше не принимаю таблетки. В его присутствии приходилось притворяться – спать, быть спокойной, покорной. Время от времени выдавливать из себя улыбку. Он давно этого ждал, но я даже не думала идти ему навстречу. В моем состоянии у меня почти не осталось власти – почти.

«Улыбнись-ка мне, Лара. Ты такая красивая, когда улыбаешься», – говорил он и улыбался сам, будто показывал, как это делается, на случай, если я и это вдруг забыла.

Однажды, в самом начале моего заточения, я собралась с силами и плюнула ему в лицо. Он достал из кармана платок и медленно вытер уголок рта, куда я попала. Делал он это нарочито неторопливо, словно давая мне время осознать, что я натворила.

Он молчал, и это его молчание, этот его метод «воспитания», было страшнее всего. Он ничего не сказал и тогда, когда вышел из комнаты. Я поняла: мой поступок не останется без последствий. Теперь, когда снова могу мыслить ясно, я понимаю, как много потеряла из-за своего упрямства. Я сопротивлялась, отказывалась подчиняться – и, с его точки зрения, просто не оставила ему иного выбора, кроме как подавить меня таблетками.

Теперь нужно сделать так, чтобы он сам понял: в таблетках больше нет необходимости. Нужно добиться его доверия. А доверие, надеялась я, означало бы одно: он наконец выпустит меня – не из дома, нет, на это я не рассчитывала, но из этой комнаты, где держит уже столько лет. Из комнаты мне нужно выбраться во что бы то ни стало – ведь за ее дверью находится то, без чего мой план не сработает, а именно: средство связи. Телефон или компьютер с выходом в интернет. Я не имела ни малейшего представления о том, что происходит снаружи, и неведение порождало мои худшие страхи.

Прошло слишком много времени, за которое могло случиться что угодно.