— И что вы ей ответили?

— Я предложил обсудить условия контракта за выпивкой. Примерно через час мы зачали твоего отца.

Ошеломленное молчание.

Или через три часа.

Или через десять…

— К утру идея не утратила своей привлекательности. — Да, я тогда решил, что молоденькая девица обеспечит хоть какое-то разнообразие, будет чем-то вроде заслуженного отдыха от повседневных трудовых повинностей. — Мы согласились поручить юридическую тягомотину адвокатам, и я уехал во Францию — теперь это называется Неврополис.

Они свернули в очередной бесконечный коридор.

— И что? — прошептал Седрик. В серых глазах горело нестерпимое любопытство.

— Через две недели я вернулся. К тому времени твоего отца извлекли пипеткой и поместили в инкубатор. Твоя бабушка сообщила мне, что контракта не будет.

— Не будет?

— Она получила уже все, что хотела. О, я еще много раз появлялся с ней в свете. Ведь она — великолепная собеседница, великолепная напарница в любом деле. Все вокруг были уверены, что у нас с ней связь. Ничего подобного! Понимаешь, мальчик, никто об этом даже не подозревает по сию пору, но твоя бабка ни разу — после того вечера — не позволила мне затащить себя в постель.

— Почему? С какой стати?

Конфиденциальные подробности жизни одного из ведущих мировых лидеров окрасили лицо Седрика в густо-свекольный цвет.

Потому что Агнес ловила кайф от совершенно иных видов деятельности.

— Потому что она считала секс излишней, потенциально рискованной процедурой — так, во всяком случае, мне кажется. Она дала сыну свою фамилию и отказалась принимать от меня какую-либо поддержку. Она продемонстрировала мне генные карты. Отцом ребенка был я, тут уж не появлялось никаких сомнений. Но я почти не встречал Джона, пока он не вырос, и даже потом — очень редко.

У Генерального Секретаря не было ровно ничего общего с этим ковбоем, страстным любителем родео.

Но у Агнес имелась и вторая, менее очевидная цель. Как бы ни была развратна человеческая особь мужеского пола, она, эта самая особь, проявляет обычно некоторую заботу о благополучии своего потомства. Уиллоби не являлся исключением — ради мальчика он неустанно проталкивал Агнес вверх, делал для ее карьеры все возможное и невозможное. Они образовали нечто вроде неофициальной политической семьи, этакое общество взаимопомощи из двух членов (тьфу!). Малолетний Джон Хейстингз Хаббард являлся, сам того не зная, цементом, связующей силой самого, может быть, крепкого партнерства в истории.

— А какой он был, сэр? — печально вопросил Седрик. — Он, мой папа.

Хейстингза захлестнула волна жалости, сострадания, но Генеральный Секретарь был стоек, как утес, неподвластный всяким там волнам. Как захлестнула, так и схлынет. Нельзя поддаваться старческим слабостям, нельзя, чтобы чувства мешали делу. А этот желторотый сосунок имеет к делу самое прямое — хотя и непонятно, какое именно, — отношение. Во всяком случае, нельзя делать ничего, способного помешать планам Агнес.

— Не такой высокий, как ты или я, но и не маленький. Среднего роста. Очень много разговаривал.

Седрик открыл было рот, намереваясь задать очередной вопрос, но Хейстингз его опередил:

— Нет, теперь моя очередь. Я ведь тоже несколько потрясен, нежданно-негаданно наткнувшись на двухметрового внука, о существовании которого даже не подозревал. Расскажи мне о себе. Где это и каким образом сумел ты вымахать до такой умопомрачительной длины?

Коридор уперся в очередной, и очень обширный, холл. Сейчас холл представлял собой настоящую псарню — на всех стульях, креслах и диванах, даже на полу сидело с полусотни “немецких овчарок” в тридцати, не менее, различных униформах.