В помещении не было ни души, но мне почему‑то не хотелось искать кого‑либо. Я стоял перед алтарем, разглядывая лежавшие на белой парче предметы: свечи, большую раскрытую книгу, медный кубок, квадратный кусок черной материи, вышитый золотом по краям и все остальное. И даже, когда я заметил, что плющ, вьющийся по задней стене, искусственный – как я мог бы догадаться и раньше, – это не ослабило того очарования, которое произвело на меня помещение с самого начала.

Не знаю, как долго я стоял так, но я не шевельнулся до тех пор, пока справа от алтаря не открылась неприметная на первый взгляд дверь и вышедший из нее человек в длинной белой сутане, подпоясанной белой переплетенной веревкой, не обратился ко мне со словами:

– Доброе утро, брат. – Закрыв за собой дверь, он подошел ко мне и сказал:

– Рад, что вы к нам заглянули.

Все в нем было выдержано в одном церковном стиле, кроме лица, которое гораздо больше подошло бы не монаху, а банковскому клерку или почтовому служащему. Оно было округлым, бледным, расплывчатым с блекло‑голубыми глазами за стеклами очков в легкой пластмассовой оправе. Однако его начинающая лысеть макушка создавала впечатление тонзуры, выбритой у него на голове, и голос его звучал глубоко, уверенно и проникновенно.

Я сказал:

– Я хотел бы поговорить с епископом Джонсоном.

– Ах, – вырвалось у него. – Значит, цель вашего посещения светская.

– Меня зовут Митчелл Тобин. Эйб, то есть Абрахам Селкин должен был позвонить епископу и предупредить о моем визите.

– Возможно, – ответил он. – Я пойду сообщу епископу, что вы пришли.

– Благодарю вас.

– Не за что. – Он, повернувшись, направился к двери, но остановился у нее, снова повернулся, поглядел на меня и сказал:

– И все же, брат, когда я впервые увидел вас, то решил, что у вас совсем другое на уме.

Я перевел взгляд на алтарь и снова на него:

– Возможно, вы правы. Но это может и обождать.

– Спасение всегда откладывают на потом, – заметил он и, пройдя через дверь, оставил меня в одиночестве.

Я продолжал созерцать алтарь и, нахмурившись, спрашивал себя: “Что же такое он прочитал у меня в глазах?” Когда монах открыл дверь, я секунду или две не подозревал о его присутствии. Что тогда было написано на моем лице? О чем я думал, пока стоял в этом псевдомонастыре?

О днях своей службы. Едкая ностальгия вкралась в мои мысли, оживив воспоминания из тех времен, тронутые плесенью за давностью срока, словно они, подобно старинным изделиям из бронзы, слишком долго пролежали в сундуке на затонувшем галионе. Я припомнил отрывочные короткие моменты совместной службы с Джеком Стиганом, моим партнером, и еще более краткие мгновения наслаждения с Линдой Кемпбелл, в чьей постели оказался, когда Джока застрелили.

Мне захотелось с кем‑нибудь поговорить. Я порылся в архивах своей памяти, извлекая образ за образом: друзей нынешних и бывших – странно, что я еще не забыл их имена – знакомых, родственников – словом, всех, выискивая среди них того, к кому бы мог пойти и высказать тот миллион слов, так и не произнесенных мной за этот год.

Мне даже захотелось побеседовать с этим банковским клерком, облаченным в белые монашеские одеяния и с лысиной‑тонзурой. Но это было бы лишь самобичеванием, и не чем иным, как пустой тратой времени, и отвлекло бы от дела. А оно не терпело отлагательств, так как упиралось в убийство Терри Вилфорда, убийство Айрин Боулз, возможное убийство Джорджа Пэдберри, арест Робин Кеннели и более чем вероятно таило угрозу если не для меня, так для оставшихся партнеров “Частицы Востока”.