Думаю, что человек в белом облачении, вернувшись, не увидел на моем лице ничего, что могло его заинтересовать. Я взял себя в руки и, стоя у двери, мысленно готовил вопросы, которые намеревался задать епископу Джонсону.

Монах, или кем бы он там у них ни числился, взглянул на меня и кивнул так, словно только что выиграл заключенное с самим собой пари.

– Епископ примет вас с радостью, – произнес он. – Прошу вас, следуйте за мной.

Я прошел за ним в небольшую бежевую комнату с несколькими креслами и раскладными столами – очевидно, помещение для переговоров – и через нее – вверх по лестнице. Мы поднялись на третий этаж и, проследовав по темному серому коридору, в который выходило множество дверей, очутились в почти лишенной мебели, если не считать стоявших по центру два белых табурета, комнате. Два запыленных окна без всяких гардин, занавесок или ставней выходили на А‑авеню и Томп‑кинс‑Сквер‑Парк. Мой сопровождающий сказал: “Епископ сейчас придет” – и вышел, закрыв за собой дверь.

Комната была квадратной, футов десять на десять, с серыми стенами и пожелтевшим, в пятнах потолком. Пол покрывал выцветший линолеум с темным узором. Краска на табуретах пооблупилась. Стекло в окне справа в верхней части рамы треснуло и было заделано липкой лентой, отставшей с одного конца трещины.

Облик комнатушки был в общем‑то характерным для зданий по соседству, и, может, поэтому контраст между нею и залой на первом этаже невольно действовал на нервы. Почему эту комнату они сохранили в таком виде? Зачем было еще больше подчеркивать ее убожество, оставив с голыми окнами и почти без мебели?

Я подошел к окну и выглянул в парк, где было полным‑полно детей, резвившихся, качавшихся на качелях и игравших в баскетбол так, словно снаружи не было изнуряющего пекла. Я стоял, глядя в окно, пытаясь не дать себе отвлечься от цели своего визита.

Не прошло и двух минут, как дверь открылась, и вошел епископ Вальтер Джонсон, удивив меня тем, что не заставил себя ждать; мне почему‑то казалось, что меня долго промаринуют в одиночестве.

Сам епископ Джонсон тоже не мог не вызвать удивления. Я не представлял его себе отчетливо, но в моем списке “тех, кем бы он мог оказаться с виду”, и в помине не было стройного, с короткой стрижкой, слепого мужчины, лет тридцати, в опрятном светло‑сером костюме и с отливающим перламутром серым галстуком.

Войдя в комнату, он закрыл дверь, сделал два шага вперед, втянул носом воздух, протянул руку и сказал:

– Мистер Тобин? Рад с вами познакомиться. Вчера вечером позвонил Эйб и сообщил, что вы зайдете.

Я поспешно отошел от окна, спеша скорей пожать протянутую мне руку.

– Епископ Джонсон? Как дела?

– Да, я – епископ. – Улыбка его так же, как и рукопожатие, внушала доверие. – Садитесь, – предложил он и указал рукой на одну из табуреток, а сам без суеты подошел к другой и сел на нее.

На него нельзя было смотреть без сожаления. Его слепота была того рода, что делает глаза безжизненными, серыми и почти не моргающими – такая нелепая деталь на таком красивом лице. Должно быть, он это понимал, потому что сразу же, как только сел, достал темные очки и надел их. Я понял, что он вошел в комнату без них только для того, чтобы я сразу понял, что он слеп, и не мог не восхититься тем, как ненавязчиво этот человек подчиняет себе окружающих.

Сев напротив него, я произнес:

– Надеюсь, что Селкин объяснил, по какому поводу я хотел с вами встретиться?

– Думаю, что да.