|
— Что то это не очень похоже на ушибленный пальчик, — заметила Моргауза, взглянув на повязку, испятнанную засохшей кровью. — Но раз тебе так хочется, я оставлю тебя в покое. У тебя появилась новая туника? Синяя туника Гвидиона, украшенная темно красным узором, была пошита на манер саксонских нарядов, с их длинными рукавами, закрывающими запястье и спускающимися до середины пальцев. — Это подарок Кеардига. Он сказал, что она хорошо подходит для христианского двора, потому что под ней можно спрятать змей Авалона. — Гвидион криво усмехнулся. — Может, я подарю такую моему лорду Артуру на Новый год. — Да кому какая разница? — подал голос Гавейн. — Все давно и думать забыли об Авалоне, а змеи на руках у Артура так поблекли, что их уже и не разглядишь — а если кто и разглядит, так все равно ничего не скажет. Моргауза взглянула на разбитое лицо Гавейна. Он и вправду потерял зуб, и не один, да и руки у него, похоже, тоже были покрыты синяками и ссадинами. — Так ты тоже получил рану, сын? — Но не от врага, — буркнул Гавейн. — Это мне досталось на память от наших приятелей саксов — людей Кеардига. Чтоб им всем пусто было, этим неотесанным ублюдкам! Я бы, пожалуй, предпочел, чтоб они оставались нашими врагами! — Так ты что, подрался с ними? — Именно! И подерусь снова, если кто нибудь посмеет распускать свой поганый язык и говорить гадости о моем короле! — гневно заявил Гавейн. — И Гарету совершенно незачем было бежать мне на помощь! Я уже достаточно взрослый, чтоб драться самому, и уж как нибудь могу справиться и без младшего брата… — Этот сакс был вдвое больше тебя, — сказал Гарет, положив ложку, — и ты уже лежал на земле. Я побоялся, что он сломает тебе хребет или раздавит ребра — и я сейчас не уверен, что он бы не стал этого делать. И что ж мне было — стоять и смотреть, как какой то сквернослов избивает моего брата и оскорбляет моего родича? Впредь он дважды — а то и трижды — подумает, прежде чем говорить такое. — Однако же, Гарет, — негромко произнес Гвидион, — ты не сможешь заставить замолчать всю саксонскую армию — особенно когда они говорят правду. Ты сам знаешь, как люди станут называть мужчину — будь он хоть король, — который сидит и помалкивает, когда другой согревает постель его жены… — Да как ты смеешь! — Привстав, Гарет схватил Гвидиона за ворот саксонской туники. Гвидион вскинул руки, пытаясь ослабить хватку Гарета. — Успокойся, приемный брат! — В руках великана Гарета Гвидион казался мальчишкой. — Ты что, хочешь обойтись со мной, как с тем саксом — лишь за то, что я сказал правду в кругу родственников? Или ты предпочитаешь, чтоб я продолжал приятно улыбаться и лгать, как все эти придворные, что смотрят на королеву и ее любовника — и помалкивают? Гарет медленно разжал пальцы и опустил Гвидиона на место. — Если Артур не находит ничего предосудительного в поведении своей леди, то кто я такой, чтоб сетовать? — Проклятая женщина! — пробормотал Гавейн. — Чтоб ей пусто было! И почему только Артур не отослал ее, пока еще было не поздно? Мне не очень то по душе нынешний двор — мало того, что он сделался христианским, так он еще и кишит саксами! Когда я стал первым рыцарем Артура, во всех саксах, вместе взятых, было ровно столько же благочестия, сколько в любой свинье! Гвидион попытался было возразить, но Гавейн осадил его: — А ты вообще помалкивай! Я их знаю куда лучше твоего! Ты еще пеленки пачкал, когда я уже дрался с саксами! А теперь мы что, даже при дворе должны оглядываться на этих свиней и думать, что они о нас скажут? — Ты не знаешь саксов и вполовину так, как их знаю я, — сказал Гвидион. |
