|
Из за этого спасительница Фебра имела такой жалкий вид, словно пыталась удавиться, да кто то в последний миг перерезал ужище — спас. — Как понял? — спросила девка обережника. — Дышишь по — другому, чего уж тут понимать, — ответил он и поднялся налить в маленький ковшик — уточку сбитня. — Рассказывай. Как зовут, откуда пришла, почему против своих вместе с обережником вышла, отчего он плох совсем? Всё говори. Ходящая с трудом села и привалилась к стене. Когда она перенимала у мужчины ковшик с питьем, руки у неё дрожали, а пальцы так и оставались скрюченными. Пленница медленно, обжигаясь, пила. Глава молчал, лишь пристально наблюдал, как на бледное лицо от доброго питья возвращается румянец. — Зовут Мара, — ответила она, наконец и тут же спросила: — А тебя Клесхом? Он кивнул, догадывался, что, прикидываясь ослабшей, она внимательно слушала в надежде узнать как можно больше о тех, в чьи руки попала. — Ты — вожак. Верно? У вас это называется Главой, да? Мне рассказывал Зван. Что глядишь? Мы живем в Переходах, рядом. Отчего бы Звану не рассказать мне про Цитадель? Клесх в ответ пожал плечами и сказал: — Как я заметил, Зван не больно то жалует оборотней. Девушка усмехнулась: — Оборотень оборотню рознь. Когда мы поселились рядом, брат сказал мне, мол, в кровососах людское начало сильнее, оттого они нас и чураются — боятся, не доверяют. Но нам с ними делить нечего. Кровососам лишь бы осесть где. Корни пустить. Зато волк живет охотой и погоней. С той лишь разницей, что одному нравится выслеживать оленя, а другому — человека. И то, и то — охота. А зверь разный. Обережник промолчал, не стал уточнять, кого она называет зверем — оленя, человека или волка. — Я всё надеялась ускользнуть, ходить опричь, не ввязываться. Но брат говорил, что не идти под Серого нельзя — задавит. Он сильный, свирепый и своё возьмет. Лучше в стаю к нему добровольно перетечь, покорно. Так примут быстрее. А там уже оглядимся. Таких, как мы, ведь немало. Девушка накинула на плечи одеяло и брезгливо поморщилась. Истёртый мех пах давно мёртвым зверем. Глава сел на скамью и задумчиво посмотрел на пленницу: — Каких — «таких»? — Таких, какие пошли под Серого от безысходности, — ответила она. — Я злилась. Брат успокаивал, мол, на всякую силу иная найдется, но не обязательно в ней мощи больше должно быть. Могучий ураган дерево в один мах валит. А маленький бобр долгонько зубами точит. Да только исход один — дерево падает. Клесх хмыкнул: — Не дурак у тебя брат. Мара кивнула: — Не дурак. А ты нальешь мне ещё этого — сладкого? Она протянула ему деревянный ковшичек. Мужчина наполнил его сбитнем. Волчица с наслаждением грела ладони об пузатую уточку и дула на горячее духмяное питьё. Тяжелую косу Мара перекинула на грудь, но даже так пушистый кончик свисал с лавки и всего несколько вершков не доставал до пола. — Так к чему это всё? — спросил Глава. Девушка ответила: — К тому, что мы сами попросились в Стаю к Серому и делали всё, что он приказывал. Но, лес мне свидетель, мы не хотели себе такого вожака. Он ведь… хуже дикого. И волки его — ближняя стая — хоть и Осенённые все, но злющие. А Сила так и плещет. Страшно с ними. Впрочем, Серый не дает яриться и грызть друг друга. Неповиновение — смерть. Она безрадостно усмехнулась, погладила косу. — Но всё одно, ближняя стая, как скаженные. Оттого мы Звана и держались. У него хоть все в ясном уме и без лютой жажды. Да и сам он не дурак, рад был нам. Принял. Ему ведь тоже не нужна под боком дикая стая. Но и Серому он отказать не смог. А оттого искал среди волков сотоварищей. Мы были осторожны. Клесх налил себе сбитня. |
