|
Седмицы две выжди. Пусть немного в силу войдет. Да и мы поглядим, что к чему. Он теперь быстро поправляться станет. А ты покамест учёбой займись. — Почему? — снова упрямо спросила Клёна, а потом взмолилась. — Скажи хоть! — Отец не велел, — сухо ответил крефф. — А уж почему — сама у него спрашивай. Несчастная застыла, глядя под ноги. Не станет она спрашивать. Хотя Клесх объяснит, небось. Только и без того ведь понятно — раз не велел, значит надо так. И девушка ушла. А себе воспретила даже приближаться к Башне целителей, даже смотреть в ту сторону. Но глаза сами собой обращались к высокому крыльцу, если случалось Клёне оказаться во дворе и идти мимо. Дни стали долгими… Такими долгими! И каждый тянулся, будто хотел стать длиннее предшествующего. И не хотелось думать о том, что же там происходит — в лекарской. Не хотелось. Но думалось. Клёна знала — отец туда ходил. Несколько раз. О том говорили. И оставался подолгу. Конечно, ведь Фебр был его выучем, почитай, меньшим братом. И снова дни. Солнечные, тёплые. Бесконечные. И ночи. Прозрачные, звёздные, ясные. Тоже долгие — долгие. Когда лежишь без сна и кажется — не наступит утро. А если забываешься, то короткой чуткой дремой, которая утомительнее яви. Но прошли две седмицы. Поблазнилось — два года тянулись, однако всему срок выходит. Клёна снова отправилась к Башне. И замерла нерешительно: войти или нет? Вдруг, снова прогонят, сославшись на отца? Что ж, прогонят, так уйдет. Она несмело толкнула дверь и зашла внутрь. В лицо ударил знакомый запах — трав, воска, лечебных настоек. Запах был сладким и резким, но он изменился. В лекарской более не пахло кровью, грязными повязками и вонючими мазями, которыми покрывали раны, чтобы быстрее заживали. Было тихо. И на счастье за столом у окна сидел не Руста, а Ихтор. Он придирчиво проверял стоящие перед ним в маленьких горшочках отвары. Видать, молодшие выучи делали, а крефф теперь оценивал, у кого как получилось. — Пришла таки? — не удивился целитель. — Пришла, — ответила девушка, не решаясь без позволения идти дальше. — Ну, ступай, чего застыла? Только спит он. Клёна кивнула и неслышно скользнула к лавке, которую не было видно из за крутобокой печи. Фебр и впрямь спал. Эти две седмицы сильно изменили его. Восковой бледности не осталось и следа, исчез лубок с правой руки, не было и повязок, а страшные раны затянулись тонкой глянцевито блестящей розовой кожицей. Коснуться боязно — вдруг снова раскроются? А какой он был худой! Кости одни. Ребра выпирают, плечи острые, ключицы торчат… Скамейка, на которой девушка провела столько бессонных ночей, как прежде стояла у окна. Клёна присела. Она не слышала, как ушёл Ихтор, и не знала, сколько оборотов миновало после этого. Заглянул ненадолго Руста. Ничего не сказал, взял два мешочка сушеницы, чем то погремел и покинул лекарскую. Снова воцарилась тишина. Солнце — горячее, будто летнее, лилось в раскрытое окно. Ветер доносил крики выучей с ратного двора, вороний грай, шум леса… И день тянулся, тянулся — восхитительно долгий. Фебр спал. — Птаха… Клёна вскинулась. Видимо, успокоенная его ровным дыханием она задремала и проспала довольно долго, потому что солнце уже перевалило за полдень. Ратоборец смотрел на девушку и улыбался. — Борода у тебя, — покачала головой Клёна, — косы плести можно. Он улыбнулся ещё шире и приподнялся на локте. Видно было — уже довольно для того окреп. — Мне снилось, ты меня поила какой то настойкой, — сказал Фебр. — Горькой. Девушка подсела к нему: — Поила. Он снова опустился на сенник и теперь глядел на собеседницу снизу вверх: — Спасибо, — поблагодарил ратоборец и добавил, взглядом показывая на свои укрытые покрывалом ноги: — Поняла теперь, как оно с нами бывает… Клёне на миг стало и грустно, и смешно оттого, что он решил, будто она ухаживала за ним из сострадания и благодарности. |
