|
Головы на полторы. — Страшно, значит? — переспросила обережница. — Ну, идём на конюшню. Я тебе покажу, как из Осенённых в крепости страх выбивают. И страх. И дурость. Да так и поволокла за собой до ближайшего двора. Как Лесана секла старосту, слышала вся деревня. Кнутовище о спину сломала, зато сон, словно рукой сняло. — И запомни, Чест, ещё раз хотя обойдешь кого помощью, самолично приеду и голову отмахну, — сказала девушка и отшвырнула в угол бесполезный уже, измочаленный кнут. — А сороку свою ты нынче отправишь. И к лапке вот, грамотку прикрепишь. И не дай тебе Хранители, не выполнить. Обережница бросила скорчившемуся на земле мужику тоненькую полоску бересты, исчерченную резами — нынче утром написала в Броды, чтобы отправили сороку в Дальние Враги, их де, сгинула. — Мира в дому, — сказала уже от дверей. Как не посекла от души, а всё одно, прохрипел юхровский голова вослед: — Мира… Гнида бородатая. * * * Время — диковинная величина. То едва ползет оно, то вскачь несется, то неспешно течёт, а то замирает и, кажется, будто застыло навсегда. Или, бывает, для тебя миг тянется и длится, а для другого кого — пролетает быстрее птицы. Об этом думала Клёна, глядя на Фебра. Её время нынче тянулось, словно прошлогодний мёд. А его, должно быть, мелькало короткими ослепительными вспышками между пробужденьями. Девушка помнила, каково было ей выздоравливать прошлым летом, а ведь ратоборец изранен куда сильнее. Так что дни, которые для неё едва ползли, для него проносились пёстрым хороводом, в котором ни лиц не узнать, ни слов не разобрать. Как то само — собой получилось, что хлопоты об израненном вое целители, не сговариваясь, доверили дочери Главы. Видать, распознали робкую девичью радость — Фебр шёл на поправку. Он уже не метался в жару, хотя по — прежнему спал больше, чем бодрствовал. Однако нынешний сон не был наведен дурманными травами, то было забытьё, дарующее исцеление и так нужный изъязвлённому телу отдых. Помнится, когда ратоборец очнулся после целебной настойки и обморочного сна, в который рухнул едва не на сутки, Клёна как раз заканчивала вязать шаль. — Птичка… — сиплым пересушенным голосом окликнули её. Девушка выронила иглу и вскочила на ноги, роняя работу на пол. Фебр улыбался. Взгляд у него ещё был мутным, а улыбка вышла слабой, да и голос был едва слышен. — Не пригодилась куна то? Клёна медленно покачала головой, все ещё не веря в то, что обережник её снова узнал и что, несмотря на мрачные предсказания Русты, он не повредился умом. — А ты… боялась, — прошептал ратоборец, облизывая пересохшие губы. Она осторожно приподняла его голову, дала воды. Он сделал три трудных глотка и закрыл глаза. На бледном лбу высыпала испарина. Клёна отставила ковшичек и смахнула пот ладонью. — Ты отдыхай… — больше она не знала, что ему сказать. Мужчина уснул, а его сиделка вернулась на свою скамеечку, сменила в светце догорающую лучину и вдруг уткнулась лицом в заледеневшие ладони, смиряя дрожь. Впервые её колотил озноб не ужаса, но облегчения. Будто отвалили с души огромную каменную глыбу. …На следующее утро он проснулся чуть свет. Как раз пришёл Руста, так что Клёна с сожалением покинула скамью, на которой провела столько бессонных ночей. Ей нужно было идти на урок. Но впервые за всё время, пуще смерти, не хотелось сидеть в ученической зале и твердить резы. Однако девушка ушла. Что там делал Руста, о чём говорил с очнувшимся воем, она не знала. Но вечером Клёну в лекарскую не пустили. Ихтор сказал: — Не ходи пока сюда. Не надо. — Почему? — у девушки побледнело и вытянулось лицо. — Почему гонишь? — Ни к чему ты здесь сейчас. Седмицы две выжди. Пусть немного в силу войдет. |
