|
Ух, как клокотал в нём Дар… Другой Охотник спрыгнул с возка, увлекая за собой кричащую девку, третий кинулся наперерез волку. Серый погреб его под собой, сминая, как сухостой, и бросился следом за сестрой. Он уже был близко, когда дорогу ему заступил кто то пахнущий очень знакомо… Оборотень вспомнил запах малого, который бегал в его стае, и которого пришлось убить вместе с детьми кровососов. Человек его не боялся. И Дар в нём клокотал так же, как в супротивнике. Серый прыгнул, Охотник шагнул навстречу… Светла билась в руках уцелевшего ратоборца, но когда огромный зверь взмыл в прыжке, кидаясь на человека, блаженная девка замерла и закричала, срывая голос: — Тами — и-и — ир!!! …Колдун вынырнул из чёрной пустоты в сияющую огнями, кричащую от боли и рычащую от ярости ночь. Он сидел в своём возке и не мог понять, где находится и что творится вокруг. Лишь чувствовал: кто то ходит рядом, смотрит из темноты чащобы на кипящую схватку. Обережник выбрался из телеги и замер, глядя в непроглядный мрак раскинувшегося за поляной леса. Мимо носились и хрипели звери, свистели и вонзались в землю стрелы. Но всё это было так далеко — далеко, что казалось отголосками навьего царства, а не живой кипящей здесь и теперь битвы. Сердце сжалось и затрепетало. Тамир походкой слепца побрёл вперед. Сзади кто то кричал — истошно, захлебываясь ужасом. Колдун не повернулся. Его было дернули за руку, но он, незряче, высвободился. Мимо просвистела стрела, обдав лицо горячим от близости костра ветром. Хищники визжали и рычали. Тамир не обращал внимания. Вспышки Дара, яркое пламя горящих телег превратили ночь зеленника в яркий день. Ветви кустарников, узкие листья ракиты, осот, растущий по берегам болота — казались нарисованными углем. В груди всколыхнулась застарелая боль. Она поднялась из сердца к горлу и застряла там, душа стон. На окраине поляны, возле перевернутой телеги стоял на коленях человек. Тамир узнал Волынца. Тот склонился над растерзанным обережником, положив прозрачные ладони на бескровный лоб погибшего воя. — Он умер, — сказал Волынец. В его голосе скорбь причудливо сливалась с безразличием: — Они всегда умирают. А я не могу помочь. Я ведь пытаюсь. Но они умирают. Навий вскинул глаза на колдуна. Под этим усталым, полным безнадежности взглядом Тамир почувствовал, как его собственная душа, словно холстина, с треском рвется, расползается на две части, обнажая пустоту, которая пряталась за ней. Обережник протянул руки к нави. — Поди… Тот поднялся с колен — бледный и усталый. Из непроглядно — чёрных, словно дыры, глаз текли слезы. — Я прихожу отпустить всякого… Но кто отпустит меня? — Друже… — тихо отозвалось что то в Тамире. — Друже… Искал ведь тебя. Защитная реза на груди вспыхнула и будто холодная вода выплеснулась через неё из тела. Сразу стало жарко. Колдун пошатнулся и упал на колени. Сил в ногах не осталось. Снизу вверх обережник смотрел на две полупрозрачных тени, стоящие друг против друга. Тело у него горело, словно по жилам лилось расплавленное серебро. — Заплутал я… — сказал негромко Ивор. — Искал тебя. И год, и два, и не помню сколько. Что же сперва не шел ты, а когда пришёл — бросил нас? Прозрачная тень пошатнулась. Волынец ответил: — Виноват я. Повернуть бы вспять… У Тамира кружилась голова. Он не слушал, о чём эти две тени толкуют. Помнил лишь одно — нет ничего гаже зловредной нави. Немеющей рукой колдун потянул из за пояса нож и вонзил клинок в землю. Потом понял, что забыл посечь ладонь. Даже не протирая оружия, вскрыл запястье. Кровь потекла обжигающим ручьем. Шатаясь, наузник пополз вокруг навьих, бормоча слова заклинания. Ему казалось, будто руда льется как то, слишком уж быстро. |
