|
Бегут и бегут. Почему она снова жалеет Ходящего? — Да, — хрипло ответила она, убирая с его бледного лба волосы. — Я цела. — А… я… нет… — улыбнулся он, превозмогая боль. Всегда улыбался. Может, даже и засмеялся бы, но сил уже не осталось. Он поднял тяжелую, окровавленную руку, осторожно коснулся щеки обережницы, пачкая бледную кожу, и прошептал: — Дался тебе… этот… старградский вой… я ведь… был… намного лучше… Девушка, с трудом сдерживая рыдания, сипло сказала: — Был… Она торопливо водила пальцами по его разорванному боку, отпуская искры Дара. В ней не так много осталось, но всё же хоть что то. Плоть срасталась неохотно, жила еле — еле прикипала к жиле. Глаза у него закатывались, но Лют усилием воли принуждал себя жить. — Я… его… привел… — едва слышно произнёс волколак. — Не… солгал… А потом его ладонь упала. И тело обмякло. Голова, лежавшая на сгибе лесаниной руки, отяжелела, безжизненно свесилась. Голубые глаза закрылись. Девушка прижала эту безжизненную тяжелую голову к груди и зачем то начала укачивать. Слабое сияние Дара катилось с пальцев, переливаясь, вспыхивая, оплывая текучими огоньками, скользило по окровавленной коже, рассыпалось. Лицо мужчины было бледным и застывшим. Лесана вдруг подумала, что ничего он не умер. Не мог он так легко умереть. Издевается. Или просто спит. Устал. Он проснется. Его опять позовет луна. Он же не может не отозваться на зов луны? Это её — Лесану — он не услышит. Потому что посмертие у них разное… Волки ведь уходят не туда, куда уходят люди. — Спи… — шептала она. — Спи… Кто то кричал от боли. Где то скулил и взвизгивал зверь. Люди перекликались, громко разговаривали. Они его уже не разбудят. — Спи… Лесана перебирала длинные волосы, гладила холодный лоб. И баюкала, баюкала Люта. Жестокая схватка, боль, страх — все отступило, отодвинулось куда то далеко — далеко. Все казалось сейчас ненастоящим, случившимся не въяве. — Спи… — шептала она. И он спал. И голубые искры просачивались сквозь кожу. И таяли, словно снег. Она укачивала его, прижавшись губами к макушке. Слезы бежали — бежали… горько — солёные. Соль — постоянный спутник потерь. Когда мужчины льют кровь, женщины льют слёзы. И то и другое одинаково солоно. Так уж заведено. Но по ком она нынче плачет? Кто он для неё? Мертвый оборотень, который прежде, то заставлял задыхаться от досады, то злил до кипучей ненависти, то вынуждал вспыхивать от обиды. А теперь он умер. Так зачем она по нему плачет? Непослушный своенравный зверь. Больше он не встанет рядом, прижавшись лобастой головой к её бедру. Больше не отразится в зелёных глазах луна. Он не будет кататься в снегу, а потом встряхиваться, ставя дыбом ость, не запрокинет голову, чтобы с тоской поглядеть в ночное небо и завыть. Он спит. Туман плыл и плыл. Серого, наверное, уже сбросили в болотину… А, может, ищут Лесану, забыв, в горячке, как оттаскивали её от Клесха. Вдруг решат ещё, что сгибла в бою. Ну и пусть. Не такая уж это и неправда, если подумать. Что то в ней умирало, угасало, засыпало вместе с Лютом. Но когда её пылающих рук коснулась холодная окровавленная ладонь, девушка оцепенела. Сердце рухнуло в пустоту. Он не мог переродиться так быстро. Нет! Он не станет упырем. Только не это. Только не упокаивать его сейчас, тут, посреди поляны. Хранители! Ледяные пальцы стиснули её — горячие и подрагивающие. — А говорила… надоел… — он едва шептал. — Ты… — обережница смотрела в мутные от боли голубые глаза, на подрагивающие в улыбке губы… — Ты притворялся?! Если бы Лесана могла сейчас его убить, то убила бы, не раздумывая, но она слишком хорошо помнила, как это больно, когда он мертв. |
