|
Обережник хотел, когда она испробует крови, снова окликнуть, позвать по имени. И лишь теперь понял: некого окликать. И звать тоже некого. Да и незачем. Колдун развернулся и направился прочь из подземелья, так и не почувствовав обращенных ему в спину сочувствующих взглядов послушников. * * * Тяжелые капли крови падали в белый снег, кропя его багрянцем, протапливая… Лесана завороженно следила за тем, как ратоборец, ведший их обоз, запирает обережный круг. Ей сделалось неуютно. Чудно это — со стороны наблюдать за работой, которую привыкла делать сама, ни на кого не полагаясь. Она то, дурища, когда остановились разбивать стоянку, привычно потянулась к болтающемуся на поясе ножу. И то верно, науку, за годы вбитую, в один день не отринешь. Добро ещё, Тамир вовремя заметил, накрыл руку ладонью, заставил опамятоваться. А не то пошла бы мужняя баба вдоль обоза, обережную черту наводить. Небось, видоки бы в едином ладу за сердце схватились. — Иди, похлёбку вари, — негромко сказал колдун. — Твоё место нынче у костра. Девушка кивнула и направилась туда, где мужчины во главе со Смиром, пристраивали на треноге набитый снегом котёл и разводили огонь. — Давайте, помогу, чем могу, — предложила обережница. — Хвала Хранителям, Смир, в кои веки раз поедим вкусной стряпни, а не твоей тюри, — весело сказал один из парней, разводивших огонь, и кивнул Лесане: — Там, вон, в санях: крупа, лук и мясо. Она повернулась идти, но в этот миг Лют, незряче озирающийся по сторонам, сказал: — Пошли вместе. Помогу. — Он взял обережницу за плечо и захромал рядом. Она сперва удивилась этакому благодушию, но потом одернула себя — брат ведь. Мешки в санях он сыскал сам, безошибочно. Нюх то звериный. Когда вернулись обратно к костру, Лесана села чистить лук, а волколак устроился рядом. Обозники, покуда ещё не стемнело, разбрелись всяк по своей нужде, кто лошадей распрягал и кормил, кто сани к ночлегу готовил, кто судачил о чём то вполголоса со спутниками. Ратоборец — невысокий мужчина с рыжей бородой и обветренным конопатым лицом — беспечно дрых в санях. Звали его Хран и на вид ему было вёсен сорок. Лесана обережнику завидовала. Хотела бы она так же вот устроиться нынче на соломе, укрыться от мороза и ветра теплой овчиной и заснуть с осознанием того, что всё в жизни идёт своим чередом — лошади хрустят овсом, каша над костром варится, а люди негромко балагурят о том, о сём. — Что случилось? — внезапно спросил Лют, вертя в руках луковицу. Ему, видимо, вынужденная слепота казалась занятной. Он пытался к ней приноровиться, давая возможность носу, рукам и ушам возместить хотя бы часть того, что теперь оказалось сокрыто от глаз. — Где? — не поняла Лесана. — Где случилось? — Не знаю — где. Не знаю — с кем. Но ты, как будто цветок засохший. Девушка хмыкнула: — Это как? Волколак пожал плечами: — Вроде всё на месте — и лепестки, и стебель, а чуть тронь — рассыплется. Обережница стряхнула с колен шелуху, положила очищенную луковицу на чистую холстинку, а руки спрятала в рукава шубки. Стужа стояла — пальцы костенели! — Не рассыплюсь, не надейся, — «утешила» она оборотня. — Это тебе так кажется, — ответил он, а потом сказал: — Мне так хочется снять повязку! Глаза чешутся. Когда стемнеет — разрешишь? — Нет. У тебя зрачки блестят. Лют мученически вздохнул и снова взялся вертеть в руках луковку. …Когда каша приготовилась, Лесана попробовала её — обжигающую, исходящую духмяным паром. — Пойду, Храна разбужу, — сказала она волколаку. Тот рассеянно кивнул. Девушка заметила, что оборотню нравилось сидеть возле огня. Повязка защищала глаза, но позволяла коже чувствовать тепло и Лют наслаждался. |
