|
Теперь же к ней было не подступиться… Утром и вечером в подземелье спускался Донатос. Подходил к крохотной каморке, в которой томилась узница, тихо окликал. Та чуяла запах человека и кидалась всей тушей на решетку. Ревела, рвалась, дурея от злобы. Однако с каждым днем силы и ярости в пленнице становилось все меньше. На смену им приходила безучастность. И на голос креффа Ходящая уже не отзывалась. Что с этим делать колдун не знал. Послушники в такие мгновенья тщились слиться с неровными стенами — видеть уставшего, осунувшегося наставника было выше всяких сил. Поэтому нынче, когда Донатос снова пришел, Зоран боялся лишний раз на него взглянуть. — Ступай к Ольсту, — приказал с порога обережник. — Скажи, я просил отпустить Талая на пол — оборота. Зоран бросил удивленный взгляд на выуча ратоборцев, но не обронил ни слова и поспешно вышел вон. Крефф устало опустился на лавку рядом с послушником и спросил: — Воет? Тот кивнул. — Луну чует… — сказал обережник. Парень покосился на колдуна, который сидел, привалившись к стене и прикрыв глаза. — Крефф… — Чего? — Донатос даже не повернулся. — Она нынче, будто стосковалась, плакалась с самого ранья. А потом выть взялась, да не как прежде — со злобой, а этак жалобно, будто раненая… Мужчина в ответ промолчал. Они ещё сколько то посидели в тишине, а потом открылась дверь и возникший на пороге Зоран известил: — Талай, крефф Дарен велел тебе пол — оборота за дверью переждать. Ратоборец поднялся, стараясь не глядеть на колдуна, а тот мрачно кивнул своему выучу: — Тебя тоже касается. Парни вышли из каземата, притворив тяжелую дверь. Талай подумал — подумал и задвинул таки на ней засов. Мало ли. Кто знает, чего Донатос удумал? Ежели беду накликает — со всех спросят. И с ратоборца в первый черёд. …Когда дверь за послушниками закрылась, крефф поднялся со скамьи и подошёл к темнице: — Светла… — позвал он негромко. Волчица простёрлась на каменном полу и даже не повернула голову на голос. Она, с каждым днём становилась всё безучастнее, всё слабее… — Светла… Он не знал, что ещё сказать. Как поговорить со зверем, чтобы он тебя не только услышал, но и понял? Как дозваться человека, спрятавшегося под шкурой лесного хищника? Клесх на эти вопросы только руками разводил, он тоже не ведал, что делать. Перебрали все свитки, переворошили в памяти все знания. Ответа не нашли. Одно было ясно — луна с завтрашней ночи пойдёт на убыль, а значит, если не нынче, то потом обернуться человеком Светла уже не сможет. Волчица словно прощалась не только с миром людей, но и с миром живых. Даже телячье копыто, брошенное ей накануне, лежало нетронутым. Псица тосковала и угасала. — Светла… — Донатос опустился на пол. — Не дури. Что ж я за тобой хожу, как за коровой стельной? У меня других дел по самую маковку. Перекидывайся, хватит лежать. Ответом ему была тишина. — Ты не слышишь или блажишь? — снова спросил крефф, чувствуя себя жалким дураком. Колдун задал этот вопрос, ибо следовало спросить хоть что то. А что именно — он не ведал. Сколько уж сюда за последние дни ходили, сколько просили, сколько говорили, читали какие то наговоры. Никакого толку. Клесх надеялся, что волчица отзовётся на голос того, кого любила человеком. Наузнику уговаривать её было в тягость. Не умел он уговаривать. Ни людей, ни зверей. Но Глава оставался неумолим: девка нужна именно девкой, а не одичавшей хищницей. Донатос понимал — прав смотритель Цитадели. Прав. Но сотворить чуда обережник не мог. Да и вымотался он за эти дни сильнее прочих. А отчего, сам не ведал. Видеть Светлу в облике зверя ему было тяжко. Нынче же усталость и опустошение достигли такой глубины, что крефф решил — ладно. |
