|
— Чего ты хочешь? — снова спросил колдун. Девушка ответила мёртвым, лишённым всякого чувства, пересушенным голосом: — Умереть. — Ты уже мертва, — сказал он. — Прекрати ко мне приходить. Покойница усмехнулась. Губы растянулись, открывая почерневшие дёсны. — Я не могу умереть, — промолвила она. — Я тебя упокоил, — напомнил обережник. — Упокоил и закопал. Уходи. — Нет! И лицо её в этот миг сделалось таким злобным, что Тамир отшатнулся. Он никогда прежде не видел, как Айлиша злится, ведь она всегда была улыбчивой и тихой. А эта — мёртвая — вдруг рассвирепела, ощерилась по — волчьи, в мутных глазах полыхнула ярость, а неровный шов, стягивавший кожу на лбу, лопнул. Мертвая плоть повисла лоскутом и взялась извиваться, елозить, будто хотела, но не могла прильнуть обратно. — Мне больно… я хочу тишины… и темноты. Но зовут… страдают… Упыриха протянула потемневшие от тления руки к жениху: — Устала я. Пусти погреться. Она сказала это тем чистым ласковым голосом, который Тамир уже и позабыл, как звучал. — Пусти погреться… — снова припросила Айлиша. И он не смог отказать этой мёртвой, тронутой гниением девушке с переломанным обезображенным телом. Всё одно — случившееся лишь сон. — Грейся, — колдун перехватил тонкие пальцы, заранее зная, что ощутит: плоть под его руками будет холодной, скользкой и сразу же начнет сползать с костей. — Грейся… Ее руки оказались ледяными, но живыми. Тамир смотрел, как синюшная кожа наполняется красками жизни — белеет, розовеет, как бегут вверх по жилам целительные токи его Дара. Они стояли, переплетя пальцы. Она улыбалась. На щеках цвёл румянец. И мягкие волосы блестели, рассыпавшись мелкими кудряшками. Колдун глядел на ту, которую уже давно забыл. Она была жива. А ему стало холодно. Лютая стужа поднималась к сердцу. И по пальцам поползли гнилостные пятна. Он отметил это вскользь, даже без досады. Но она увидела и испугалась. Глаза распахнулись в ужасе. — Нельзя! Долго — нельзя! Она попыталась вырваться, но он не дал. — Запомни: долго нельзя! — взмолилась навья. Он покачал головой, стискивая её пальцы ещё крепче. Пускай. Всё равно. — ТАМИР! И колдун проснулся, рывком садясь на лавке. * * * Хран грелся у остывающего кострища. Угли едва рдели. Подбросить бы веток, но нельзя — глаза привыкнут к свету, потом ослепнешь. — А ежели обманет? — спросил обережник девушку, устроившуюся рядом на поваленном дереве. Та пожала плечами: — Не должен. Но, если бы я ему верила, тебя бы звать не стала. — Ну, а не придёт коли? — Придёт, — убежденно ответила Лесана. — Науз с него никто не снимет. Значит, перекинуться он не сможет, то есть рано или поздно одичает. А они этого пуще смерти лютой боятся. Ратоборец недоверчиво покачал головой: — А ежели Осенённых приведет? Собеседница развела руками: — Как он их приведет? Он же в волчьей шкуре говорить не может. Оборотень обещал вывести дикую оголодавшую стаю к маленькому хутору, раскинувшемуся в нескольких верстах от Старграда, аккурат на засидку обережников. Вот они и затаились тут нынче. Хорошо ещё не шибко морозная ночь выдалась. А то околели бы, покуда дождались. Словно в ответ на мысли Лесаны в чаще раздался протяжный волчий вой. Потом, после несколько мгновений тишины, повторный, но уже короткий, отрывистый… Лют. Вздели тетивы, приготовили стрелы. Снег нынче не сыпал, ветра тоже не было. Ещё и луна висела. Повезло. — Ну, я пошла. Лесана подхватила оружие и направилась прочь — к развесистому дереву. Могучий ясень когда то расщепило ударом молнии, и теперь в изломе толстого ствола удалось с удобством устроиться для стрельбы. |
