– Конечно, знаешь.

На заднем плане я слышал голоса, хлопанье дверей. Что-то хрустело под кожаными подошвами Стой, из чего я понял, что он сам приехал на место преступления и, пока судмедэксперты заканчивали работу, решил устроить мне настоящий ад.

– Я говорю о мертвой женщине в Альбрехтс-Теерофене и о ее переохлажденном младенце.

Я облегченно вздохнул и укрылся от мороси под навесом дома у Гоцковского моста. И чуть было не сказал: «Значит, младенец еще жив», чем выдал бы себя с головой.

Я дождался приезда скорой помощи, мигалки которой мы увидели уже издалека; безмолвный, едва дышащий младенец лежал у меня на руках, завернутый в одеяло, которое я нашел в багажнике. Когда карета скорой помощи припарковалась перед гаражами, я передал апатичного малыша Алине, запрыгнул в машину и уехал – без сомнения, медики это заметили.

– Не оскорбляй мой интеллект! – рявкнул Стоя.

Тем временем я пытался открыть ворота ключом, который дала мне Алина, но они были уже приоткрыты. Благодарный за предоставленное убежище, я прошел мимо почтовых ящиков. Третий слева, с ее именем, я недавно открывал, чтобы вытащить оттуда корреспонденцию доктора Рея.

– Не рассказывай мне ту же чушь, которой меня уже кормила твоя подруга, – не унимался Стоя.

Я продолжал лгать.

– Я не видел Алину со вчерашнего дня.

– Ах да? И откуда ты знаешь, что я про Алину?

– У меня только одна подруга, – сказал я, и, строго говоря, это тоже было неправдой. На самом деле у меня больше не было подруги, с тех пор как она перестала со мной общаться.

– Ты серьезно хочешь сказать, что слепая женщина пешком добралась до Альбрехтс-Теерофена и здесь, в глуши, на морозе просто так рыскала среди пустых гаражей?

– Алина больше не слепая.

На металлической двери допотопного лифта в подъезде висела, пожалуй, самая продаваемая табличка в Берлине: «Не работает». Поэтому мне пришлось идти по лестнице.

– Алине сделали пересадку роговицы.

– И все равно она видит меньше, чем крот с завязанными глазами. Хватит меня дурить, Алекс! Я знаю, что Алина приехала сюда с тобой. И я понимаю, что свои последние часы перед тюрьмой ты не хочешь, как она, проводить в моем кабинете для допросов. Но здесь речь идет о жизни ребенка, черт возьми. Мне нужны твои свидетельские показания!

С каждым шагом по лестнице мое левое колено трещало, словно внутри лопалась пузырчатая пленка.

– Объявите Томаса Ягова в розыск, – сказал я.

– Алина нам уже сообщила. Она якобы узнала «фольксваген-гольф» отца Фелины по замку зажигания.

– У нее уши, как у рыси.

На четвертом этаже я встал перед дверью, по которой невозможно было понять, была ли она когда-то коричневой и сейчас плохо закрашена белой краской, или наоборот.

На упаковочной ленте, приклеенной под звонком вместо таблички, маркером было написано «Грегориев».

– Но ты его видел, – продолжал негодовать Стоя. – И если это так, то твои показания будут гораздо ценнее в суде.

– Для этого вам сначала нужно поймать Ягова и привлечь к суду. До тех пор я буду сидеть в тюрьме, и у меня будет достаточно времени, чтобы тщательно перепроверить свои воспоминания.

Я положил трубку и открыл дверь в квартиру Алины. Из темного коридора пахнуло затхлостью. Внутри было так холодно, что я был уверен: стоит только найти этот чертов выключатель – и я увижу, как изо рта идет пар.

Пробравшись в гостиную, я нащупал выключатель прямо возле двери, но толку от этого не было. Когда я нажал на него, лампочка в потолочном патроне коротко вспыхнула и перегорела.

Пришлось усесться в полумраке в кресло рядом с диваном. Когда я в первый раз пришел к Алине в ее квартиру в Пренцлауэр-Берге, меня удивило, что у нее вообще есть лампочки, а в ванной – зеркало.