– Вы в состоянии рассказать, что с вами произошло? – спросила Либерштетт, делая пометки, пока Эмилия садилась на край кушетки, на которой врач только что обрабатывала ее раны.

«Моего ребенка похитили. Я думаю, ее держат здесь, у вас. Я не видела другого способа добраться до Фелины, кроме как позволить извращенцам избить меня, ведь, похоже, вы принимаете только тех, кто пострадал от насилия».

Разумеется, эту правду раскрывать было нельзя, поэтому она ответила уклончиво:

– На самом деле ничего не произошло.

Не потому, что ей было стыдно. А потому, что в Интернете она читала, что отрицание – типичный симптом у женщин, пострадавших от мужского насилия. Поэтому она опустила взгляд и отвечала короткими, робкими фразами:

– Со мной все в порядке.

Либерштетт сняла очки, которые она надевала при составлении медицинского заключения.

– Я понимаю, вам тяжело. Но послушайте, Бекки, я руковожу санаторием «Амброзия» уже довольно давно. И вижу, когда кто-то причинил себе рану сам, когда кто-то случайно упал. Я вижу, когда у мужчины – что ни в коем случае его не оправдывает – один раз соскользнула рука. Простите за это ужасное сравнение, я ненавижу мужчин, которые поднимают руку. Но между красным пятном на щеке и такими жестокими повреждениями, которые вы получили, есть медицинская разница. Ваши раны, ссадины и кровоподтеки настолько свежие, что, должно быть, это случилось всего несколько часов назад. Если вы сейчас скажете мне, кто это сделал, возможно, мы сможем поймать этих подонков еще сегодня.

– Я не знаю, – ответила Эмилия и на этот раз говорила правду. Она не могла вспомнить даже лиц мужчин из «супермаркета», которым заплатила, чтобы те набросились на нее, пинали, били и пытали всеми мыслимыми способами в бывшей морозильной камере, а потом, когда она потеряла сознание, бросили в машину и отвезли к озеру Швиловзе.

– Здесь вы в безопасности. Мы защищаем наших гостей от их мучителей заборами, видеонаблюдением и инфракрасной сигнализацией. Как только на территорию попадает посторонний, будь то со стороны озера, из леса или с дороги, мне сразу приходит сообщение на телефон.

«Значит, Цорбах был прав. Это действительно высокоохраняемый объект».

– Я не знаю, – сказала Эмилия и начала свой тщательно продуманный рассказ. – Я была в баре.

– В каком?

– В Потсдаме, какая-то забегаловка в Голландском квартале.

– Вы были там одна?

– Да. Я чувствовала себя одинокой… Муж бросил меня.

– И что там случилось?

Эмилия машинально дотронулась до шишки на голове.

– Это одно из тех заведений, где к позднему часу убирают столы и люди начинают танцевать.

– Значит, вы танцевали?

– Да. И пила.

– Предполагаю, ваш бокал часто оставался без присмотра на стойке?

«Хорошо. Очень хорошо», – подумала Эмилия, впервые за долгое время почувствовав некоторое облегчение. Ей не пришлось рассказывать свою неполную, состряпанную наспех историю без посторонней помощи. Либерштетт сама помогала ей с ложными показаниями. Эмилии оставалось лишь кивать и соглашаться, подтверждая, что кто-то мог подмешать ей в джин-тоник «нокаут-капли».

– То есть вы не знаете, как и с кем покинули бар?

– Нет. Я очнулась уже здесь, у ваших ворот, когда кто-то подхватил меня и отнес внутрь.

– Это был Якоб, моя правая рука.

Либерштетт приложила два пальца к губам, будто призывая Эмилию помолчать, – вероятно, неосознанный жест, пока она размышляла.

– Откуда вы знаете про «Амброзию»?

«Цорбах и Алина рассказали мне об этом месте».