На террасе стояла, скрестив руки на груди, Матильде; взгляд ее терялся в шуме волн. Марио замахал ей и, когда она обернулась, поднес палец к губам, умоляя не выдавать его. Убедившись, что дорожка к спальне поэта не обозревается конвоем с улицы, Матильде моргнула ему, взглядом указывая в сторону спальни.

Дверь за собой он притворил, лишь различив в этой пропитанной запахом лекарств, мазей и сырой древесины темноте Неруду. С благоговением верующего он дошел по ковру до самой кровати и изумился тяжелому дыханию поэта, которое будто ранило ему горло.

– Дон Пабло, – еле слышно произнес он, будто подстраиваясь под блеклый свет лампы, обернутой синим полотенцем. Ответила ему, казалось, тень того, кого он некогда знал. Над постелью приподнялся силуэт Неруды; погасшие глаза его бродили в темноте.

– Марио?

– Да, дон Пабло.

Неруда протянул слабую руку, однако в хитросплетении контуров, лишенных объема, Марио ее не заметил.

– Подойди ближе, мой мальчик.

Марио послушался; в лихорадочном возбуждении Неруда ухватил его за руку и усадил у изголовья.

– Я хотел навестить вас сегодня утром, но не смог. Дом окружен солдатами. Пустили одного врача.

Губы поэта растянулись в обессиленной улыбке.

– Мне врач больше не нужен, друг мой. Лучше бы меня отправили прямо к гробовщику.

– Не говорите так, дон Пабло.

– Гробовщик – хорошая профессия, Марио. В ней учишься философии.

На тумбочке стояла чашка; Марио по просьбе Неруды поднес ее ему к губам.

– Как вы чувствуете себя, дон Пабло?

– При смерти. А так ничего страшного.

– Знаете, что творится вокруг?

– Матильде старается все от меня скрывать, вот только неведомо ей, что под подушкой у меня – крошечное японское радио. – Сглотнув воздуха, он дрожащей рукой вытащил аппарат. – С такой температурой чувствую себя рыбой на сковородке.

– Скоро пройдет, дон Пабло.

– Нет, Марио. Не пройдет. Из-за этой температуры в иной мир отойду я.

Уголком простыни Марио вытер ему со лба пот, заливавший веки.

– У вас что-то серьезное, дон Пабло?

– Раз уж у нас тут шекспировская трагедия, то и отвечу я тебе словами раненого Тибальтом Меркуцио: «Да, рана не так глубока, как колодезь, и не так широка, как церковные ворота. Но и этого хватит: она свое дело сделает. Приходи завтра, и ты найдешь меня спокойным человеком[31]».

– Дон Пабло, прилягте.

– Доведи меня до окна.

– Я не могу, донья Матильде позволила мне войти, потому что…

– Я – твой лоцман, сводник и крестный отец твоему сыну. Благодаря этим званиям, заслуженным потом своей ручки, я требую, чтобы ты довел меня до окна.

Марио хотел было сдержать порыв Неруды, взяв его за запястья. Вена у него на шее бешено дергалась.

– Там ветер холодный, дон Пабло.

– Холодный – понятие относительное! Знал бы ты, какой леденящий шквал пронзает мне кости. Последний кинжал чист и остер. Отведи меня к окну.

– Нет, дон Пабло, лучше здесь.

– Что ты от меня пытаешься спрятать? Или за окном океан пропал? Его тоже забрали? Тоже в тюрьму посадили?

Марио почувствовал, что голос его вот-вот сорвется; на глазах проступали слезы. Он медленно коснулся щеки и по-детски прикусил пальцы.

– Океан на месте, дон Пабло.

– В чем же тогда дело? – простонал Неруда, глядя на него умоляюще. – Ну же, отведи меня к окну.

Марио подхватил дона Пабло и принялся тянуть вверх, пока наконец не поставил на ноги. Опасаясь, чтобы тот не упал без сознания, он сжал его так крепко, что собственной кожей почувствовал пробравшую Неруду дрожь. Как один нетвердо шагающий человек, они дошли до окна; Марио отодвинул плотную синюю штору, однако смотреть на то, что теперь отражалось в глазах поэта, он не желал.