– Скорая, – засмеялся Неруда; по губам его текли слезы. – Что же не гроб?

– Вас отвезут в больницу в Сантьяго. Донья Матильде собирает вещи.

– В Сантьяго нет океана. Там одни портные да хирурги.

Неруда прислонил голову к стеклу, которое тут же запотело от его дыхания.

– У вас жар, дон Пабло.

Внезапно его взгляд застыл в точке где-то меж потолочных балок с именами его ушедших друзей. Новый приступ лихорадки напугал Марио: температура поднималась. Он хотел было окликнуть Матильде, когда вдруг заметил солдата, направлявшегося с бумагами к водителю скорой. Неруда подался к другому окну, точно астматик, нуждавшийся в глотке свежего воздуха. Марио подхватил его и понял: вся сила этого человека сосредотачивалась теперь в голове.

– Придумай мне красивую метафору, друг мой, чтобы я мог уйти спокойно, – сказал Неруда, не глядя на Марио; голос его звучал слабо, губы сложились в едва заметную улыбку.

– Мне ничего в голову не лезет, дон Пабло, но я вам принес важные новости.

– Слушаю тебя, друг мой.

– Ну, на ваше имя сегодня прислали больше двадцати телеграмм. Я хотел доставить их вам лично, но дом был окружен, и мне пришлось вернуться. Простите мне мою дерзость, но другого выхода у меня не было.

– Что же ты сделал?

– Я прочитал все телеграммы и выучил их наизусть, чтобы передать вам.

– Откуда они?

– Из разных стран. Начать со Швеции?

– Начинай.

Марио вздохнул, сглотнул, и Неруда на мгновение отстранился, опершись на оконную ручку. Мутные от соли и пыли стекла содрогались под порывами ветра. Остановив взгляд на цветке, поникнувшем на краю глиняной вазы, Марио воспроизвел первое сообщение, стараясь не спутать слова с другой телеграммой.

– «Боль и негодование убийством президента Альенде тчк правительство и народ предлагают поэту Пабло Неруде убежище тчк Швеция тчк».

– Следующее, – произнес тот, ощущая, как в глазах его мутными, призрачными завесами всплывали тени, которые так и норовили разбить стекла, чтобы воссоединиться с поднимавшимися из песка расплывчатыми фигурами.

– «Мексика предоставляет распоряжение поэта Неруды и его семьи самолет тчк скорейшее транспортирование тчк», – проговорил Марио, убежденный, что его уже не слышат.

Ладонь Неруды дрожала на оконной ручке; возможно, он силился ее повернуть, а возможно, чувствовал меж сжатых пальцев ту же вязкую жидкость, что текла по венам и скапливалась во рту. Ему грезилось, будто из переливавшихся металлическим блеском волн, дробивших отражение вертолетных лопастей и превращавших стаи серебристых рыб в ослепительное облако, из воды, из неосязаемой влажной древесины, что вся была кожа – и сокровенность, возводится дождевой дом. Теперь, в трепещущей пульсации его крови – этой черной воды, что являла собой зарождение, незримое искусство корней, его сакральное мастерство плодотворных ночей, несокрушимую веру в единение с первозданным, смысл, которого жаждали слова, к которому они стремились, к которому подбирались, так и не сумев отыскать, или отыскивали в молчании («Истина лишь в том, что мы дышим и дышать перестаем», – говорил один юный чилийский поэт[32] на прощанье руке, указывавшей на корзину яблок под траурным светильником), – ему открывалась громкая тайна: его дом на берегу океана, и этот дом из воды, что парил по ту сторону стекол, также сотканных из воды, и эти глаза, что были домом вещам, и эти губы, что были домом словам и теперь легко намокали в той самой воде, что когда-то разъяла отчий гроб, проникнув сквозь ложа, сквозь балюстрады, сквозь другие тела, и зажгла жизнь и смерть поэта, как тайну, которая теперь открывалась и которая по воле той самой случайности, коей наделены красота и небытие, под потоками мертвецов с завязанными глазами и кровоточащими запястьями наполняла его уста стихами, которые он сам не ведал, сказал ли, но которые Марио отчетливо слышал, когда поэт отворил окно и ветер развенчал сумерки:

Я возвращаюсь к морю в тоге неба:

безмолвье между циклами волны

чревато неизвестностью тревожной —

жизнь затухает, замирает кровь,

пока не грянет новое движенье

и голос вечности не оживёт[33].