– Почему вы вскрыли это письмо первым?

– Потому что оно из Швеции.

– А что там, в этой Швеции? Ну, кроме шведок.

Веки Пабло Неруды, даром что всегда оставались неподвижными, шевельнулись.

– Нобелевская премия по литературе, друг мой.

– И что, вам ее дадут?

– Если бы дали, то я бы не отказался.

– И сколько там?

Дошедший к тому времени до сути письма поэт сказал без хвастовства:

– Сто пятьдесят тысяч двести пятьдесят долларов.

«И пятьдесят центов», – пошутил про себя Марио, однако сумел подавить присущую ему неисправимую дерзость и в уже более учтивой манере спросил:

– И?

– Что?

– Вам дадут Нобелевскую премию?

– Может быть; правда, у других лауреатов этого года шансы куда выше.

– Почему?

– Потому что они написали великие произведения.

– А остальные письма?

– Прочитаю их позже.

– Эх.

Предчувствуя окончание разговора, Марио погрузился в отсутствующее состояние, подобное тому, что было свойственно его единственному и неповторимому клиенту, однако настолько многозначительное, что поэт не мог не спросить:

– О чем ты задумался?

– О других письмах. Про что они – про любовь?

Обладавший крепким телосложением поэт закашлялся.

– Молодой человек, я женат! Услышь тебя Матильде!..

– Простите, дон Пабло.

Неруда пошарил в кармане и достал купюру «приемлемой» стоимости. Марио поблагодарил поэта с огорчением – не столько из-за суммы, сколько из-за неминуемого прощания. Парализовавшая его печаль встревожила уже намеревавшегося закрыть калитку Неруду, а потому он не мог не поинтересоваться причиной столь выраженной апатии.

– Что с тобой?

– Простите, дон Пабло?

– Ты встал как вкопанный.

Марио повернул голову и снизу вверх посмотрел поэту в глаза:

– Пригвожденный, как копье?

– Неподвижный, как шахматная ладья.

– Спокойней фарфоровой кошки?

Неруда отпустил ручку калитки и потер подбородок.

– Марио Хименес, у меня есть книги получше «Од изначальным вещам». Тебе не пристало подвергать меня всякого рода сравнениям и метафорам.

– Простите, дон Пабло?

– Метафорам, молодой человек!

– Что это?

Неруда положил руку Марио на плечо.

– В общих чертах, не вдаваясь в подробности, это способ сказать одно через сравнение с другим.

– Приведите пример.

Взглянув на часы, Неруда вздохнул.

– Допустим, когда говорят, что небо плачет, что имеют в виду?

– Легко! Что идет дождь.

– Это и есть метафора.

– Почему же такие простые вещи так сложно называются?

– Потому что, нравится тебе или нет, названия вещей не связаны с их простотой. По-твоему выходит, что крошечное летающее создание не может называться таким длинным словом, как «бабочка». Вообрази: в слове «бегемот» столько же букв, сколько и в «бабочке», вот только он куда крупнее и не летает, – устало закончил Неруда. Собрав остатки сил, он указал Марио в сторону поселка. Однако тот имел смелость добавить:

– Фу ты черт, как хочется быть поэтом!

– Друг мой, в Чили – каждый второй поэт! А вот быть почтальоном куда оригинальней. Хотя бы много ходишь и не толстеешь. Все поэты в Чили пузатые.

Неруда вновь взялся за ручку калитки, намереваясь войти, но тут провожавший взглядом невидимую птицу Марио вдруг произнес:

– Будь я поэтом, то смог бы сказать все, что хочу.

– Что же ты хочешь сказать?

– В том-то и дело.