Будто бы развеяв резким движением руки невидимый дым, он подтянул спадающие брюки, ткнул указательным пальцем Марио в грудь и произнес:

– Послушай, Марио, давай договоримся так. Сейчас я пойду на кухню, приготовлю себе душеспасительный омлет, за которым поразмыслю над твоим вопросом, и завтра отвечу на него.

– Правда, дон Пабло?

– Правда, молодой человек, правда. До завтра.

Подойдя к калитке, он остановился, прислонился к раме и медленно скрестил руки.

– Почему вы не заходите? – крикнул ему Марио.

– Ну уж нет. На этот раз я дождусь, когда ты уедешь.

Марио отвел велосипед от фонаря, весело ударил в звонок и с широкой улыбкой, достигшей поэта и охватившей окрестность, произнес:

– До свидания, дон Пабло.

– До свидания, друг мой.

Почтальон Марио Хименес воспринял слова поэта буквально и поехал домой вдоль берега, вглядываясь в движение океана. Несмотря на вздымавшиеся волны, ясный полдень, прибрежный песок и легкий бриз, ни одной метафоры у него так и не родилось. Красноречие вод отзывалось в нем молчанием. Тишиной настолько разительной, что по сравнению с ней даже скалы казались разговорчивей.

Утомленный недоброжелательностью природы Марио решил отправиться в закусочную – найти утешение в бутылке вина и, если вдруг там окажется какой-нибудь зевака, подначить его на партию в кикер. За неимением в поселке стадиона юные рыбаки удовлетворяли свое влечение к спорту, согнувшись над игровыми столиками.

Издалека доносился грохот металла под музыку, вырывавшуюся из аппарата Wurlitzer, в очередной раз царапавшего дорожку пластинки «Столько любви»: в столице популярность группы Los Ramblers сошла на нет еще лет десять назад, однако в небольшом поселке они по-прежнему были в моде. Предчувствуя, что и без того нахлынувшая на него тоска усугубится скукой обыденщины, Марио вошел в заведение с намерением превратить чаевые Неруды в вино, как вдруг его охватил дурман, не сопоставимый ни с одной бражкой, выпитой за его недолгую жизнь: над заржавелыми синими фигурками стояла девушка невиданной красоты, какой он не встречал никогда: ни в актрисах, ни в служащих кинозала, ни в парикмахершах, ни в студентках, ни в туристках, ни в продавщицах пластинок. Хотя его влечение к девушкам почти равнялось его застенчивости – обстоятельство, повергавшее его в отчаяние, – на этот раз он с неосознаваемой дерзостью все же приблизился к футбольному столику. Он встал позади красного вратаря и, не сводя с мяча горящих глаз, с очаровательной тщетностью попытался скрыть свою заинтересованность, а когда в воротах металлическим звоном раздался забитый гол, изобразил самую соблазнительную улыбку, на какую только был способен, и посмотрел на девушку. Та на подобную любезность ответила приказным жестом, велев ему занять место в нападении команды-соперника. Марио даже не видел подругу, с которой играла девушка, и заметил ее, лишь задев бедром и тем самым вытеснив к линии обороны. Столь бешеное сердцебиение за всю жизнь он испытывал всего несколько раз. Сердце качало кровь с такой силой, что он поднес руку к груди, желая его унять. Тогда девушка ударила белым мячом о бортик стола, перевела его в центральную часть поля, некогда обозначенную окружностью, выцветшей, однако, за десятилетия, но, едва Марио взялся за рукоятки, намереваясь впечатлить ее своей ловкостью, как она подхватила мяч и вставила его меж зубов, жемчужным блеском озаривших скромный зал. Затем, одетая в белую блузку на два размера меньше, чем того требовал ее выдающийся бюст, подалась вперед, недвусмысленно приглашая Марио вынуть мяч у нее изо рта. Уничтоженный и завороженный, он нерешительно поднял правую руку; когда его пальцы чуть было не коснулись мяча, девушка отпрянула, и от ее ироничной улыбки рука его неподвижно повисла в воздухе, словно во время нелепого тоста – без бокала и шампанского – за любовь, которой никогда не суждено было сбыться.