|
Всех прежних ухажеров от Любушки Василий отвадил. А тут не стало и его. Исчез куда-то, а куда, никто не знал. Словно испарился. Только все, кто видели кузнеца в последние дни, говаривали, что шибко сдал молодец. Одолела его печаль-кручина. Окутала волосы туманом седым. В глазах — тоска смертельная. И всем он сказывал, что не мил ему белый день… И все сидел на опушке леса, откуда хорошо виделся дом Любушки и смех ее доносился. Когда и куда делся Василий, не видел никто. А вдовец не знал преград. Заслал сватов к родителям девки, те в злобу пришли, взашей вытолкали. А вдовец рассмеялся козлино:
— В ножки мне поклонитесь, чтоб девку вашу в жены взял! А уж я подумаю… — И словно черт подслушал. Через неделю гроза разыгралась страшная. Ударила молния в дом Любушки, и тот в мгновение сгорел дотла. Люди даже понять ничего не успели, как вся семья осталась без крова. Сгорело все. Даже скотины в сарае не осталось. Лишь баня уцелела. В нее и ушла семья жить. На голые полки, без куска хлеба. От горя через неделю померла мать. Вскоре после нее отец не выдержал, влез в петлю. Осталась Любушка с тремя младшими детьми и старой бабкой своей, которая с горя и вовсе ослепла. Конечно, пока девка жила при родителях в своем дому, женихи роем шли. А тут? Возьми ее голую, да еще с таким выводком? Ведь всех приюти и накорми! Кому такое надо? Враз любовь прошла, и Любушку перестали замечать. Уж какие там песни? Сплошные насмешки посыпались прямо в глаза. Обидные, больные и злые… А девке уж жизнь не мила. Ползимы кое-как промучилась. А когда остался последний мешок картошки, призадумалась: стоит ли ей жить, отнимать у меньших и бабки последнее? Решилась в тайгу уйти навовсе и там отдать душу Богу. — Во дура! Грибов, ягод насобирала б. Рыбы наловила б! А то ишь, сидела да кручинилась! Принца ждала! Самой шевелиться надо было! — не выдержал Тарас. — В ту последнюю ночь села она возле бабки и залилась горючими слезами. Все прощенья у нее просила за прошлое и будущее. Мол, не поминай лихом. Над вами люди сжалятся, не дадут помереть с голоду, а и я Господа за вас молить стану, чтоб пощадил и помог. Вот так-то до свету, пока в Сероглазке все спали и никто не мог увидеть и осмеять ее последний путь, пошла в тайгу. А по пути все плакала горючими, Василия вспоминала и жалела, что отказала ему, не вышла за него. И будь он теперь в Сероглазке, не глянул бы на ее беду. Забрал бы к себе. Вот с такими думками вышла из Сероглазки на санный путь. Аккурат под Рождество Христово! Морозы в ту пору стояли ошалелые. А у девицы ни платка, ни валенок. Только и одежда — юбка с кофтой да лапти на ногах. Едва вышла за поселок, тут и кладбище. Подошла к могилам отца с матерью поздороваться и проститься, глядь, оградой они отгорожены. Новой да затейливой. Узнала работу кузнеца. В голос взвыла. Звать стала. Сугробы вокруг<style name="28pt0pt"> могил целовала, где он ходил. Все просила простить ее. Да только никого не дождалась и пошла к лесу, дороги не видя. Уже к опушке приблизилась. Подошла к дереву, под каким Василий сидел. И решила помолиться перед кончиной. Только встала на колени, чтоб прощенья у Бога испросить, громадная рысь с дерева на нее сиганула. Сшибла с ног. И шипит в лицо. Так страшно. И гонит из тайги, грозится, теснит на дорогу. — Дурная рысь! Сожрать эту девку стоило! — Любушка, перекрестясь, говорит ей: «Зачем мешаешь мне уйти из жизни, когда мне все в ней опостылело? Разве я тебя чем обидела? Уж лучше помоги мне помереть, чем жить заставляешь. Пропусти меня в тайгу. Там, в сугробе отойду, чтоб мертвую меня не осмеивали люди, увидев на дороге. Сжалься! Поимей сердце ко мне — дитя тайги! Дай мне последний приют в доме твоем!» — Воротись домой! К своей судьбе! Вдовцу окривелому! Будешь его женой! Ради младших и бабки своей смирись с судьбою несчастной. |
