— Уж лучше умру на дороге, чем жить с ненавистным вдовцом! О! Если б могла вернуть Василия! Как счастлива была бы я услышать его голос! Ноженьки его целовала, кудри гладила б, только бы увидеть его! Верно, встретимся, когда умру! Будь живым, вернулся бы!

— Молодцы всем дороги! Ты с вдовцом живи! Его падальная кровь никому не нужна! Даже зверю таежному! Коль отвергла Василия, живи в горестях.

— Пощади! С милым тягость — в радость. С

постылым — пирог хуже сухаря, колом в горле встанет. Слезами запивать придется не только мне! За что моих так наказывать? За мою глупость я сама отвечу. Они при чем?

— Плакала Любушка, умоляла рысь. И та сжалилась. Подвела Любушку к сугробу громадному и<style name="2">сказала ей: «Зови своего Василия. Коль услышит и захочет вернуться, счастье твое!»

Ох и взвыла девка! Заголосила на всю тайгу дремучую. Сугроб руками разгребла. Слезами снег растопила. Просила прощенья за глупость свою. И была услышана. Окликнули ее. Когда оглянулась, кузнец за спиной стоит и улыбается. Живехонек. Руки к ней протянул. Обнял. Назвал любимою. Оглянулась Любушка, чтоб рысь поблагодарить, глядь, а ее и след простыл. Словно и не было. Воротились они с Василием в Сероглазку. Кузнец всех младших вместе с бабкой в свой дом забрал. Вскоре свадьбу сыграли веселую. И жили они дружно. Но пришло время уйти из жизни бабке Василия. Любушка к тому времени про рысь в лесу почти запамятовала. А старуха, подозвав ее ночью, сказала: «Помни, бабонька! Не всякое счастье воротить можно. Не каждую рысь уговоришь. Ухожу я! Рысью стану! Теперь уж навсегда! Вечным наказаньем нелюбимым! Помни! Звери сердца не имеют. Лишь мое болело по Василию! Родной он мне! Береги его! А коль обидишь иль разлюбишь, не воротишься из тайги. Я везде сыщу! Больше своей жизни береги его! Знай, рыси и тайга берегут любимых!.. Молодых».

— Во! Старая гада! А сама на что рысью становилась? Коль детей человечьих имела, зачем влезла в зверью шкуру? — удивился бригадир.

— Она ведьмой была. Кой с нее спрос?

— Ну а как тот вдовец? Что с ним стало?

— Он, зараза, как старики сказывали, долго не мог смириться с Любашкиным счастьем. Все зубами щелкал за ее спиной. Голодранкой называл. Да только и его судьбина сыскала. Волки разорвали, когда в лес приехал за дровами. В клочья разнесли. Всего-то и нашли — старую шапку, калоши и подвязку от штанов. Когда старшая дочка его стала после похорон в избе прибирать, нашла наволочку, полную денег. Отцовскую заначку. С нее они и разжились. Уже по-человечьи. Как все люди. Не ходили обтрепышами. Не голодали и не нищенствовали. И поныне в Сероглазке живут. Состарились совсем. Но все при семьях. А вот отцовский погост навещали редко. Обижались на жадность родителя, какой и при деньгах умудрился держать всех в несчастье… От скупости своей жену потерял. И дети едва дожили до светлой поры…

— А при чем рысь? — проснулся Николай.

— Проспал? Значит, потерял! Ведь верно ведьма сказала, что не все воротить можно, — рассмеялся старик.

Бригада за прошедшее время сдружилась. Ни ссор, ни споров здесь не было никогда. Люди помогали друг другу во всем. И со стороны казалось, что они всю жизнь работали вместе.

Лишь иногда подначивали мужики бригадира за его слабость к женскому полу, но и то безобидно. Случалось, поругивали Никиту за сонливость. Тараса — за обжорство, Глеба — за медлительность, но дальше бригады эти разговоры никто не знал и не слышал.

— Ну, мужики заканчивают в поселке уже четвертый сруб собирать.