— Тебя сколько ждать?! — рявкнул Макарыч.

Угонщик протер глаза. Приподнял голову.

— Что? Не веришь? Живой я! Не обломилось тебе меня на тот свет отправить! — хохотнул зло.

И став ногою на колено угонщика, заговорил, обращаясь к своим:

— Этот паскуда «подсадной» был, когда меня вместе с кентами менты сгребли на деле. Его ко мне швырнули в камеру. Он и прикинулся стремачом из другой малины. Я и поверил. Он тогда почти пацаном был. Не думал, что лягавые вот такого «уткой» сделают. А и этот умело прикинулся. Трехнул я ему кое-что лишнее. Сам еще необтертым был. Этот выудил из меня кое-что и заложил лягавым. Его тут же выпустили. А меня три месяца мокрили в ментовке. На сапогах весь МУР носил из угла в угол. У меня со всех концов кровь кусками выходила. Лягавые и не скрывали, кого ко мне подкинули. Вот тогда поклялся, если живым буду, надыбаю гада хоть из-под земли. Сведу с ним счеты за все! Сколько лет шмонал его по зонам, в малине, на воле, он, гад, будто сквозь землю сквозанул. Не я один его дыбал, а и кенты. Чтоб сучьим клеймом отметить! Все не обламывалось. Так я уж и надежду посеял. Поверил, что кто-то опередил меня, отправив на тот свет досрочно. А он — живой! Сам на меня вышел, козел гнилой! И теперь ссыт за свое отвечать! А ну, вскакивай на катушки, пидор!

Он сорвал мужика с земли. Тот не мог держаться на ногах.

— Ленька! Дай шило! Сучью метку ему

поставлю, чтоб всякий мудак понимал, с кем ему довелось

встретиться!

Раскалил шило докрасна и, поковырявшись в пепле от сигнального костра Николая, снял с полуобгоревшего куска ветоши бензиновый нагар — черный, вонючий.

— Само то! Знатное клеймо получится! — подошел к угонщику: — Думаешь, дышать оставлю? Хрен тебе в зубы! Это я для того, чтоб и жмуры, и черти на том свете знали, кто к ним свалил. А и лягавые, завидев ее, не станут дыбать твоего мокрушника! Сук всегда размазывали!

Наклонился над угонщиком, тот взвыл:

— Макарыч! Пощади! Столько лет прошло! Я за это уже столько схлопотал! Хочешь, на всю жизнь обязанником стану! Верней собаки!

— Суке веры нет!

— Хочешь, выкуп дам за себя!

— И так все сдерну, никуда не денешься!

— Не позорь! — взвыл так, что в ушах зазвенело.

Но Макарыч не дрогнул. Ткнул шилом в щеку угонщика, мазнул нагаром по уколу несколько раз, потом, приложив обгоревшую тряпку к щеке «суки», ждал пяток минут, пока нагар впитается в кожу, чтобы стукач не смог смыть клеймо.

«Сука» дергался под ногой Макарыча, вдавившей в землю намертво. Но вырваться ему не удалось.

— Ну все! Свое я устроил. Теперь тебя бомжи, и те закопать откажутся!

— Макарыч! Не мучай! Отпусти! — вопил мужик, заливаясь слезами. На щеке его горела черная «муха», известная каждому сучья метка.

— Ну что? Будешь башлять? Иль по кускам тебя разнесу? — спросил Макарыч.

— Дети у него! Хотя бы ради них оставьте его! Трое дома ждут, — подал голос второй угонщик, сидевший на земле перед Виктором и Ленькой. Он ждал своей участи.

— Он, падла, еще и наплодил? — рассвирепел Макарыч.

— Сеструха моя — его жена. Откуда знала о таком? Три дочки у них! Старшей нынче в школу. А малая еще титьку сосет. Всего полгода ей.

Голодные все, как собаки! На работе почти год как зарплату не дают, вот и пошли в угонщики, не с добра!

Сами-то, — хрен с нами, детей жаль! Убьешь его, пропадут девчонки. Сеструхе их нынче не поднять одной. Ради них, прости его, — попросил мужик, не веря, что слова, сказанные им, смягчат сердце человека.