– Ты что, дура? Тебе индивидуально поручают. Неужели делиться собралась, довольствоваться процентом? – накинулся на Инну Паша.

А я и забыла, что мы еще в столовой и ребята с нами. Инна восторженно благодарила Пашу за дельный совет.

– Утром облазим местные торговые точки, – обреченно пообещала я. – Куплю пряжу и вперед рассчитаюсь за работу. Конечно, если ты берешь, а не дерешь.

– Поля, перестань. Лицевыми петлями, ни узора, ни рисунка… Примерки в любое время… За неделю тебя одену.

За неделю?! Если повезет с нитками, то цена бросовая. Но зачем мне три платья?

– Ты не спеши, Инна. Мы сюда отдохнуть и поразвлечься заглянули. Не к сроку же обнова.

– Я очень обязательная, – взыграла в Инне профессиональная гордость.

– Обязуйся по дружески – медленно, но с душой, – пожалел меня Крайнев. – Девочки, нас скоро тряпкой сметут, мы задерживаемся и людей задерживаем. Пошли отсюда.

Пошли… Я, например, побежала.

– Если лежать на холодной земле, легко застудить почки.

Я запрокинула голову и увидела в ближайших кустах русую бороду доктора. Пришлось срочно ощутить себя великой Гретой Гарбо, произнесшей: «Я хочу быть одна». Затем стимульнуться строками Евтушенко: «А мы не умерли от скромности и умирать не собираемся». И, наконец, встать и приветливо улыбнуться:

– Будете ругать за игнорирование тихого часа, док?

– Нет. Но сиеста в некоторых странах…

– Там жарко. С полудня до заката разумнее не шляться по улицам.

– Курите?

Он протянул мне пачку «Мальборо».

– Спасибо, у меня свои почти такие же.

– Облегченные?

– Хрен редьки не слаще, полагаете? Иван Витальевич, табак и впрямь так страшен, как его малюют?

– Страшнее гораздо. Правда, правда. Я задымил в четырнадцать, а в восемнадцать, перед армией, бросил. Отслужил, поступил в медицинский, поучился пару лет и однажды на занятиях по социальной гигиене был посвящен в то, что горожанин ежесуточно пылесосит легкими количество мерзости, тождественное четырнадцати пачкам сигарет. А разрастись город еще на квартал с заводом, и было бы пятнадцать. Я траванулся вновь, но уже с почти чистой совестью.

– Как мы нынче именуемся, доктор? Легальными токсикоманами?

– Да. Но поневоле токсикоманят все, от младенца до старца.

– А здоровый образ жизни существует?

– Где нибудь в тайге, в горах. Сейчас можно говорить только о том, вводил ли ты в организм яд добровольно. Ни о чем другом.

– Мы вводили.

– Вводим. Перестаем вводить. Побродим?

– Я слышала, у вас тут экологически чистую водицу добывают?

– На планете с экологически чистым напряженка. Но забор покажу.

– Какой забор?

– Мы принимались за второй корпус. Не удалось. И тут нашлись какие то люди, сделали анализ воды из ключа, она оказалась питьевой. Завезли оборудование, качают, очищают, обогащают, разливают, продают. Конечно, построили здание, конечно, отгородились. Но без того, что они нам платят, мы бы давно закрылись.

Гидом Иван Витальевич был никудышным. Впрочем, и вести меня было некуда. Запущенный, переполненный валежником лес, растрескавшиеся бетонные плиты дорожек, обломки бордюров клумб. Разорение. Советская усадьба после буржуазной революции.

– Здесь когда то была прачечная, тут – зеленый театр, там – склад. А позади санатория металлическую сетку натянули недавно, года три назад. Некогда наша территория смыкалась с детским оздоровительным лагерем. Мы и не ведали, где. И вдруг новоявленные господа отрезали кусок землицы впритык. У них тоже все по разному.